Эвакуация. Бешарык

День нашего отъезда  выдался дождливый туманный, по дорогам – жуткая грязь, там, где тащились солдаты и военное снаряжение, все дороги были забиты. В больнице оставались больные в палатах, а старый врач Боголюбов отказался уезжать – он не мог оставить больных без медицинской помощи.

Когда немцы заняли Истру и вошли в больницу, они, прежде всего, стали издеваться над медицинским персоналом. Боголюбов не выдержал, он вскрыл себе вены, отчего быстро умер.

Около полудня мы покинули больницу, надо было ехать на станцию Ново-Иерусалим, где стоял поезд с теплушками для эвакуируемого медицинского персонала. Вечерело, и вдруг в вагон к нам поднялась Лиля. Оказывается она приехала к нам в Истру, так как из института и их общежития все почти разъехались. Окна в нашей квартире были все темные, она не знала, как ей быть, но тут ей встретился главный врач больницы,  Александр Александрович Маков. Он уезжал из больницы и сказал Лиле,  что мы все на станции Ново-Иерусалим,  и пригласил ее поехать с ним. Таким образом, Лиля эвакуировалась  вместе с нами, тем более что она уже была врачом и могла работать в госпитале. Главный врач госпиталя, Невдубский,  согласился принять ее в число врачей госпиталя, вновь открывающегося  в Средней  Азии.

Весь медицинский персонал расположился в одном из вагонов с теплушкой, в других вагонах были помещены семьи и обслуживающий персонал. В числе их был и наш Федя, он был принят как электрик.

Вся наша семья, таким образом, собралась на станции Ново-Иерусалим, исключая Юру. Ночь провели более-менее спокойно. Немцы были около Волоколамска, слышна была канонада, но самолеты не появлялись. Наступило утро, и вдруг совершенно неожиданно для нас появился Юра, мы все были страшно рады. Миша стал просить главврача, чтобы он разрешил принять и Юру в число эвакуированных.

Юрин институт из Тушино (МАТИ – Московский авиационный технологический институт) и все профессора, кто пешком с рюкзаками за плечами, кто на поезде эвакуировались в Новосибирск ( на станцию Юрга), где должны будут открыть  для учебы  их институт.

19 октября 1941 года приблизительно около восьми утра  наш эшелон двинулся в путь. Благополучно доехали до Тушино, и здесь получили приказ задержаться часа на два. Юра изъявил желание, пока стоит эшелон, сбегать в общежитие и взять там оставшиеся его вещи. Пока стоял поезд, я пережила волнующие минуты, боялась очень, что Юра опоздает, поезд уйдет, и буквально за несколько минут до отхода, прибежал Юра, весь запыхавшийся.

Было около полудня, день наступил дождливый, поезд набирал скорость, нигде не останавливаясь, прокатил через Москву по рижской дороге. Кругом стоял туман, и это нас, видимо, спасло. Видимость была очень плохая, и немцы не бомбили, а обычно все проходившие поезда забрасывали бомбами. Итак, впереди была Рязань, спасительная зона! Поезд шел все время, набирая скорость, на станциях останавливались на короткое время. У нас в вагоне установилась дружная компания. Посередине вагона стояла печурка «буржуйка». Около нее по очереди дежурили.

Бабуся (Евгения Александровна Виноградова)

Примерно через неделю показался Ташкент. Погода здесь стояла солнечная теплая. Остановка нашего поезда была кратковременной. Наш путь лежал дальше в направлении  Коканда и Ферганы. Проехав еще ночь, мы остановились у станции «Пасьетовка». Было раннее утро. Нас встретили узбеки на телегах. Помогли разгрузить эшелон и всех нас отвезли в город Бешарык и разместили в большом, довольно приличном сарае. Угостили нас обедом и в большом изобилии урюками. Мои девочки набросились на сушеный урюк и в результате у них жутко разболелись животы. Бабуся (моя мама – Евгения Александровна Виноградова)  предложила им сделать продолжительные пробежки. В результате все окончилось благополучно!

Бешарык

Утром нам предоставили квартиры. Нам дали небольшой домик с большой прихожей и двумя также небольшими комнатами. Домик стоял в глубине двора, за ним простирался большой сад. По улице, на которой находился наш дом,  был базар. По пятницам и воскресеньям из окрестных кишлаков съезжалось много узбеков на осликах. Все было очень дорого: 1 кило муки стоило 200 руб., столько же рис. Небольшая вязанка дров – 30 руб., стакан кислого молока (наше утреннее питание) – 30 коп. Продавалось много сушеных фруктов, в основном – урюк.

Госпиталь открыли. Миша – врач терапевт при госпитале.

Военные врачи госпиталя № 1849. Михаил Всеволодович Попов – крайний слева в последнем ряду

Меня приняли его лаборанткой. Я делала анализ мочи и помогала ему делать анализ крови под микроскопом. В мои обязанности входило также топить печь, ох,  и  намучилась я с ней! Она никак не разгоралась! Лилю приняли также врачом в госпиталь, Федю назначили в госпиталь электромонтером. Таня стала работать в госпитале санитаркой. Слава стал ходить в школу. Жизнь наша текла более-менее нормально. Миша приносил нам обеды из госпиталя, также готовила и бабуся обеды дома. Юра пожил с нами немного, надо было собираться в институт в Новосибирск. Было очень тяжело расставаться с Юрочкой.

Мы собрали ему много теплых вещей, а основное – зимнюю шубу на лисьем меху, которую он, к сожалению, не сберег, а в трудную минуту жизни продал ее.

Так текла понемногу жизнь в Бешарыке. Несколько раз завозили раненых, но было много неудобств с их перевозом, так как расстояние от центра РСФСР и до Средней Азии довольно далекое.

Зима в Бешарыке стояла теплая, много солнца. Наступил февраль,  и приблизительно в середине этого месяца,  неожиданно пришел приказ из центра – госпиталь свернуть и переехать ближе к центру. 

Слева Михаил Всеволодович Попов на фронте

Михаил Всеволодович Попов на фронте 1943 год

Медицинский персонал не увольнять, вольнонаемных разрешили взять с собой. Долго думали взять с собой бабусю и Славу, но главврач  Невдубский отказался принять их в эту поездку. Пришлось их оставить в Бешарыке, но одну  ее мы оставлять не решились, пришлось Славочке, как это ни тяжело было, разделить ее участь, тем более ему надо было окончить десятилетку.

Слава Попов

Наступил день отъезда. Все было готово к отъезду, поезд уже стоял на станции, в одних товарных вагонах поместились  врачи, в других – средний медперсонал и вольнонаемные. В нашем вагоне ехали 2 семьи – Уланова и Сервнянова девочки – санитарки, дочь Макова – Люся, Таня. Приближался час отъезда, у меня сердце разрывалось на части при мысли, что остаются одни старенькая бабуся и еще мальчик совсем – Славочка. Должен был уже отходить поезд, и вдруг видим – приехал на велосипеде провожать нам Слава. Как будто сейчас вижу – стоит мой мальчик, упираясь на велосипед в коричневом пальто (перешитом из отцовского). Поезд тронулся, и я не могла удержаться от слез, плакали и мои девочки, особенно Люся Макова.  Поезд набирал скорость, исчез из вида и Славочка, и станционные постройки. Всю ночь я не спала. Мама потом рассказывала, Слава, как вернулся, проводив нас, упал на кровать и долго плакал.

Ехали мы этим поездом довольно долго, теплая погода сменилась холодными ночами и сильными ветрами, которые свободно разгуливали по степям, которые мы проезжали. Было очень холодно в вагоне, у меня ночью к стенке вагона примерзали волосы.  Хотя у нас стояла в середине вагона печурка, но она быстро остывала. По дороге нам попадались бесконечные эшелоны, то с красноармейцами, то с военным снаряжением. Мы подолгу стояли на станциях, пропуская все эти поезда. Ехали мы, если я не ошибаюсь, около трех недель, и наконец,  добрались до нашей конечной остановки – станции Никифоровка Тамбовской области.

Наступила ранняя весна, солнце начинало пригревать. Здание станции, где остановился наш эшелон, было небольшое с деревянными постройками. Вдали виднелась деревня, где должны были развернуть госпиталь. Начали разгружать поезд и перевозить госпитальное имущество в деревню. Все это было очень затруднительно, так как кругом стояла непролазная грязь. Мы пошли пешком, едва вытаскивая ноги из грязи. Госпиталь расположили в школе, а медицинский персонал и нас вольнонаемных поселили в деревенских избах.  В избе, где нам предстояло жить, поселились я, Таня и Федя и дочь Макова – Люся.  Прожили мы в этой деревне недолго, пришел приказ свернуть госпиталь и перебросить его ближе к фронту. Опять стали грузить все на машины, и мы двинулись дальше. Конечная наша остановка была – город Елец. Госпиталь поместили вблизи станции, а нам предоставили частные  дома горожан. В Ельце мы недолго пробыли, и все время нашего пребывания в нем немцы день и ночь бомбили город. Вскоре пришел приказ сделать госпиталь полевым, отправить его ближе к фронту. Всех вольнонаемных уволить, нас погрузили на машины и отправили в ту деревню, откуда мы приехали. Опять мы поместились в той же избе, где жили раньше. Я, Таня, Федя и Люся Макова. Было начало весны. Жилось нам нелегко, с продуктами было плохо,  с топкой печи еще труднее. В этой области леса почти не было, топили печи соломой, и мои ребятки каждое утро отправлялись в поле, чтобы набрать соломы. За нашей деревней был аэродром, и немцы очень часто бомбили его и бросали зажигательные снаряды, и они как свечи висели над полем.

Наступил май, я предложила моим ребятам сдать экзамены за 10-ый класс. Для этого надо было ехать в село Екатериновку, которая была от нас в 8-10 км, и где была десятилетка. Так мы и сделали. Переехали в Екатериновку, и ребята – Таня, Федя и  Люся Макова, после моих хлопот успешно сдали экзамены и получили аттестат об окончании средней школы.

Таня Попова

Федя Попов

Перечитывая мои воспоминания, я обнаружила в них некоторые упущения. Так, например, я не описала начавшуюся  в  1939 году войну  с Финляндией, когда мы жили в Истре.  Мишу почему-то  не призвали, и он в той войне не участвовал.  А Маков и некоторые врачи из больницы были мобилизованы.

С продуктами в Истре было плохо, и я каждую неделю ездила в Москву. Хорошо, что тетя Настя жила на Петровке и около ее дома находился большой гастрономический магазин. Были очень большие очереди, приходилось занимать с вечера. Стояла холодная зима, и я в течение ночи, несколько раз бегала к тете погреться. Люди все стояли, прижавшись к стенам домов. Несколько раз в ночь неожиданно появлялась  машина «черный ворон»,  люди шарахались от нее, зазевавшихся хватали и толкали в машину.

Я тоже бросилась бежать,  дом был рядом, я вскочила на крыльцо и побежала по лестнице на четвертый этаж, где была квартира тети,  слышу, за мной кто-то бежит, оглянувшись, увидела милиционера, я прибавила скорости, но приблизительно около 3-го этажа, он прекратил свою погоню.

В магазине сразу подходишь к кассе, где выбивали сразу по 15 талонов на все продукты. Мне было нелегко их привозить в Истру. Автобус останавливался на углу Петровки и Кузнецкого моста и шел до Рижского вокзала. Тогда электричек не было, ходили поезда с паровозом, до Истры он шел полтора часа. От вокзала в Истре до больницы путь был неблизкий, около 1 часа 15 минут. Я всегда очень уставала, и никогда меня никто не встречал.  Я очень на это обижалась. Вот пока всё!

Буду продолжать описывать наше пребывание в деревне Никифоровке.  Некоторое время мы жили в Екатериновке, и я частенько ходила в деревню Никифоровку за письмами. И в одно из моих хождений со мной произошло событие, которое чуть было, не оказалось для меня трагическим. Обыкновенно я отправлялась в путь после обеда, расстояние между Екатериновкой и Никифоровкой было около 7-8 км. Дорога шла прямая между нескошенной еще пшеницей.  Пока я зашла к знакомым за письмами, немного отдохнула, солнце стало заходить. Я быстро шла по обочине дороги, был уже конец деревни, вдруг около меня остановилась машина, которая перевозит бензин, шофер спросил меня, куда мне ехать, я ответила: «В Екатериновку», и он мне предложил довезти меня, так как он едет туда же. Я, не думая ни о чем плохом, села рядом с шофером в кабину. Из Никифоровки, проехав немного, дорога сворачивала в Екатериновку, но шофер, не сворачивая на нее, прибавил скорость и направился по дороге на Мичуринск. Руку он протянул за моей спиной и хотел закрыть окно, но я увидела впереди в поле работающих женщин, закричала и велела ему остановить машину. Выскочила из машины и стала объяснять  женщинам случившееся, но они стояли и слушали совершено безучастно. Шофер тоже сошел с машины и сказал им, что поймал шпионку. От его слов я пришла в ужас и, вынув паспорт, сказала, что я жена военнослужащего и что по аттестату получаю у комиссара. Он быстро приблизился ко мне и выхватил у меня паспорт, на мои слова он не обратил внимания. Но в это время я увидела приближающуюся машину с летчиками в кузове. Я бросилась к ним, все объяснила, они соскочили с машины, выругали его, немедленно заставили вернуть паспорт. После этого он вскочил в свою машину и помчался по направлению к Мичуринску. Я не помнила, как я бросилась бежать по полю, по направлению к Екатериновке. Солнце уже зашло.  Я пришла домой в очень расстроенных чувствах.

Опять БЕШАРЫК

Вскоре мы вернулись опять в Никифоровку и поселились в той же избе, но прожили мы в ней недолго. Немцы вновь стали рваться по направлению к Москве, они бомбили Тамбов и близлежащие города и села. В нашей избе от канонады дрожали стекла в окнах, и когда уже очень сильно стали слышны разрывы бомб, мы прятались в ямах, а на аэродром они беспрерывно бросали зажигательные снаряды. Оставаться в этой деревне стало опасно. За Люсей Маковой ее отец, Александр Александрович, прислал посыльного, и она уехала к отцу в госпиталь.

Мы тоже решили уехать из деревни, но ехать нам некуда было, как только вернуться в Бешарык к Славе и бабусе. Мы быстро собрались, но уехать было не так-то легко, очень трудная была посадка на поезд. Но, в конце концов, удалось сесть в товарный вагон, в котором мы и доехали до Тамбова, из него нам надо было доехать до Оренбурга, а из него уже в Ташкент и Бешарык. Было много трудностей.  Дорогу от Тамбова через Волгу до Саратова немцы беспрерывно бомбили, их цель была – уничтожить мост через Волгу. В конце концов, мы добрались до Оренбурга, на  этой станции  мы просидели несколько дней, поезда проходили, но проводницы нас не сажали, тогда я решилась предложить проводницам дефицитный тогда табак, мыло. Одна из проводниц приняла то, что я ей предлагала и разрешила нам сесть в вагон.

Я не помню, сколько времени мы ехали до Ташкента, а от него на следующий день мы добрались до станции Пасьетовка, а потом уже  до города Бешарык.

Погода здесь была чудесная, яркое солнце, голубое небо и было очень жарко, а мы, чтобы поменьше было груза, все теплое надели на себя. Мы приехали к вечеру, но мне в зимней шубе было страшно жарко. Войдя во двор нашего дома, первое, что мы увидели – это мою маму, она шла с кастрюлей к печке, сложенной во дворе. Не буду описывать радость мамы и Славы!

В наше отсутствие к ним приехала из блокадного Ленинграда Маруся Сендковская (она знала, что мы в Средней Азии, я переписывалась с ней). Слава рассказывал про нее, что она вела себя нахально, ничем ни помогая, хотя знала, что с продуктами им трудно. У Славы была кошка, она ее удушила и съела, также ловила лягушек и жарила их. Мне кажется, пережив все в Ленинграде – бомбежку и голод, у нее что-то произошло с психикой,  ведь она не была такой, когда я знала ее, живя в Петрограде у них. Дочка ее осталась в Ленинграде, но вскоре ее эвакуировали с группой детей и она приехала в Бешарык к матери. Маруся добилась, чтобы ее приняли в сторожа в степи, и она поселилась в небольшой хибарке. Маруся вообще была храброй женщиной и спокойно жила одна в степи.

Теперь опишу вкратце нашу жизнь в Бешарыке. Средства, на которые мы жили – это аттестат Миши – 940 руб. и Лиля присылала – 50 руб. Их хватало на 3-4 дня. Все было очень дорого – мука, манка, рис, сухофрукты.  И также очень дорогие дрова – небольшая вязанка – 30 руб. После того как  Слава возвращался  из школы, мы с ним вместе шли на пути железной дороги. Когда по ним проходили составы с углем и подскакивали на стыках рельсов, уголь падал вдоль рельсов. Иногда мы со Славой набирали по 2 ведра угля. Когда было тихо, ходили на кладбище и собирали сухие стебли растений. Но туда было страшно ходить, узбеки своих умерших закапывали в могилы неглубоко и сажали их. Иногда мы со Славой и проваливались.

Слава весной окончил десятилетку с золотой каймой на аттестате,  все предметы сдал на 5, медали тогда, конечно, не давали. Таня поступила в кружок, где вязали авоськи. Федя – в контору по распределению по утрам ослов (ишаков) для перевозки грузов по городу. 

Погода стала дождливая осенняя. Ветры дули иногда сутками, неся с собой сухой песок, который проникал во все щели. В нашей квартире было холодно, мы сдвинули все кровати в одну комнату и спали все вместе.

Наступали зимние месяцы, они сопровождались ветрами и иногда дождями, снега не было. Мои ребятки несколько раз совершали набеги в соседний сад для добычи топлива. Как-то раз они притащили громадный мост, который мы еле входил в наши двери. Я очень испугалась, ночь была лунная, могли их поймать. Тот мост мы едва упрятали под кровать.

Таня осенью решила поехать в Коканд в институт им. Менделеева, куда она поступила в Москве. Институт эвакуировали в Коканд. Езды от Бешарыка до Коканда было около двух часов, но эти поездки были сопряжены с большими затруднениями. Надо было каждый раз брать пропуска на поездки, кроме того в поездах  было опасно ездить – хулиганили. Один раз ее чуть не стащили с подножки. Общежитие института было в какой-то мечети, где было очень холодно и ко всему очень голодно. Давали небольшой кусочек хлеба. Таня, чтобы сразу его не съесть, запирала его от себя в корзинке, но долго не  выдерживала. Поезд из Коканда приходил поздно вечером, мы с моей мамой ходили ее встречать. Как-то был сильный дождь, мы ее встретили, но ноги она все  промочила, так как обувь у нее была – веревочные туфли.  Все  ее поездки и жизнь в Коканде меня очень беспокоили. И я предложила Тане бросить эти поездки и поступать в институт в Москве после окончания войны.

Пока мы жили в Бешарыке после нашего второго приезда, от Юры мы никаких известий не получали, я очень беспокоилась. Как выяснилось потом, он после недолгого пребывания в институте, подал заявление и пошел добровольцем на фронт, хотя у него была бронь от института.

В Средней Азии зима очень коварная, снега не бывает, но частые ветры и дожди. Такой климат с резкой переменой, сильно повлиял на больную ногу Феди, он простудился, и на больной коленке образовался свищ. Нога у него сильно болела, ходить он не мог. Мы все за него сильно переживали. Ему необходимо было усиленное питание, а как мы могли ему это предоставить? И то, отказывая себе, мы старались его поддерживать. Рядом с нами жил директор какого-то учреждения, у него была семья: жена, дети и очень симпатичная старушка, его мать.  Она ходила к нам и очень жалела Федю. Они жили и ни в чем не нуждались,  она почти каждый день приносила Феде обед, а иногда и ужин. Мы были ей очень благодарны.

Многие эвакуированные на базаре в городе  и в кишлаках меняли носильные вещи на продукты. Мы несколько раз с соседкой, тоже эвакуированной, ходили за 10-15 км в соседние кишлаки, брали кое-что из вещей, и меняли их на рис, муку, сушеный урюк. Узбеки давали очень скупо. Мы уходили очень рано, до восхода солнца, чтобы не было так жарко, а возвращались, когда солнце клонилось к закату. Все равно идти было очень тяжело. По дороге нам попадались арыки, в которых, журча, бежала прозрачная холодная вода, я не могла удержаться и беспрерывно окуналась. Когда мы пришли домой, у меня случился сердечный приступ, сердце сильно билось, голова кружилась. А моя приятельница чувствовала себя хорошо, она не купалась, охлаждения тела у нее не произошло.

Все жены военнослужащих были на учете в комиссариате.  И когда начались весенние работы, нас мобилизовали,  и мы ходили на поля. Работать было тяжело, так как стояла уже жаркая пора, кроме того с непривычки кетмени – очень тяжелые. За эти весенние работы нам дали немного джугары (вроде нашего пшена). Она варится очень долго, и мы особенно ей не увлекались, покупали редко, главным образом – рис. Наше питание состояло утром из кислого молока – каждому по стакану, покупали его утром на рынке, и по небольшому кусочку лепешки (узбекской) или иногда  хлеба. Слава у нас был вроде завхоза, он хлеб развешивал на небольших весах, и все продукты большею частью покупал на рынке он. Часто кислое молоко мы ели с редькой.  Обед наш состоял из лапши, которую нам давали в столовой военкомата. Вечером мы варили какую-нибудь кашу. Жить в Бешарыке становилось все труднее, мяса мы почти не ели, и мы решили купить овечек. На рынке сторговались и привели домой двух, потом решили купить еще небольшого теленка. Пасти этих животных пришлось нам с мамой. Узбеки – народ очень злой, и они гнали нас с пастбища, хотя эти пастбища были по краям арыков, пасли мы их на веревке, маме это было очень трудно, и она не раз падала. Долго мы их не держали, зарезали, мясо половину, даже больше,  продали. Себе оставили сало из бурдюков овечек, оно было очень хорошее, душистое. Половину денег от продажи оставили на поездку в Россию. Мы задумали вернуться в свои края, так как немцы покинули и Подмосковье, и Украину. От Лили мы получили письмо, где она сообщила, что вышла замуж за начальника госпиталя, где она работала. В письме была приложена карточка ее с новым мужем. Он, кажется, тогда был майором.

Наступал Новый год, мы решили встретить его и начали понемногу готовиться. Приготовили несколько кушаний, у директора попросили патефон и пластинки («Евгений Онегин» и какие-то романсы). Встретили мы Новый год замечательно. Но мы так много поели, что нам с Таней стало тяжело, и мы с ней пошли гулять. Как сейчас помню эту прогулку, было тепло, яркая звездная ночь.

Написать отзыв

Создание сайта: Bi-group