Тетрадь вторая. Воспоминания с 1920г. по 1943г.

Уфа

Начиная воспоминания с 1920 г., я немного вернусь к воспоминаниям 1893 г. и биографии моего отца и мамы; также брата Миши – Саши и сестры Анюты.

Из жизни родителей

Мой папа, как я уже писала, должен был покинуть Петроград, ему не дали окончить технологический институт, как неблагонадежному политическому, и выслали его на границу Польши недалеко от г. Ковеля или города Луцка.

Мой папа, Федор Александрович Виноградов

Там он устроился на какой-то фабрике, работал инженером. Жил он на частной квартире, снимал там комнату, а к его хозяевам приехала гостить моя будущая мама, с ней папа там и познакомился. Она была совсем молоденькой девушкой, ей было 17-18 лет. Наружность была у нее привлекательная, русые вьющиеся волосы, голубые глаза, правильный носик.  

Моя мама, Евгения Августовна Вейтлянд

Папа влюбился в нее; но вынужден был уехать в Нижний Новгород, теперешний Горький, по какой причине, мне это неизвестно. Мама через некоторое время поехала тоже туда, будучи уже в положении. Как рассказала мне мама, у него в Петрограде была невеста, сестра его близкого друга Ашуркова (папа снят с ними, фотокарточка у меня есть в альбоме) должна была состояться свадьба, но невеста внезапно заболела, а папу выслали из Петербурга,  свадьба расстроилась, а папа влюбился в маму. Почему-то они не сразу оформили свой брак? Думаю, что папа все-таки любил свою невесту, звали ее Елена, я случайно видела ее письма у него в письменном столе, перевязанные ленточкой.

Жили они с мамой очень хорошо, за всю свою жизнь с ними, я никогда не слышала ни ругани, ни грубых слов между ними. Мама была замечательная хозяйка, очень любила папу, ухаживала за ним, готовила ему его любимые кушанья. И хотя была единственной дочерью, меня не баловали, папа меня очень любил, но был строг со мной, учил меня быть всегда правдивой, он терпеть не мог лжи. Я очень любила своих родителей, у меня осталось на всю жизнь горячее чувство любви к ним.

Саша, Миша, Коля и Анюта Поповы

Теперь я немного отвлекусь от своей биографии и опишу жизнь Саши, Анюты, Коли Поповых, они для меня остались близкими, родными (они двоюродные братья и сестра по линии отца – Виноградова Федора Александровича).

Поповы Миша и Анюта брат с сестрой

Поповы Саша (старший брат) и Миша (справа)

Саша был старший в семье, учился он в гимназии на пятерки и окончил с золотой медалью. В последних классах он жил в семье фабрикантов Саловых, и был репетитором у сына, который учился в одном классе с Сашей.

Попов Саша. Гимназист

По окончании гимназии был устроен в гимназии вечер. Саша и сын фабриканта подвыпили, вернулись домой, и соблазнили горничную. Осенью Саша поступил без экзаменов, как медалист, в Петроград в политехнический институт и уехал. Та девушка оказалась в положении, и, не зная точно подлинного отца ребенка, все-таки решила поехать к Саше в Петроград. Саша не смог отказаться от нее и все пять лет учебы он жил с ней. У них родилась дочь, как говорил Миша, а он приезжал к нему, вылитый портрет «Ваньки Салова», так звали сына фабриканта. Отец Всеволод всю эту историю не знал и материально Саше не помогал. Ему было очень тяжело содержать семью и учиться, одевался он плохо, пять лет ходил в одной старенькой студенческой шинели, зарабатывал он на жизнь уроками. В институте он был на очень хорошем счету, его хотели послать в Англию; диплом он защитил блестяще, в последний год учебы в институте уже издал свои труды.

Попов Александр Всеволодович. Студент политехнического института. Петроград

По окончании его послали в г. Николаев, где был судостроительный порт, а Саша закончил кораблестроительное отделение. В начале зимы мы прочли в газете заметку, будто бы инженер Попов Александр Всеволодович убит. Мы что-то не очень поверили этим сведениям, но о нем мы больше ничего не знали; жена его с дочкой и вторым ребенком, сыном,  осталась в г. Николаеве. Анюта  ездила как-то их навещать, и Миша, будучи в Крыму на отдыхе в санатории, ездил к ним вместе с Юрой. У меня есть в альбоме их фотокарточка. Вот все, что я знаю о нем.

Теперь опишу вкратце биографию Анюты, ее жизнь тоже была не из легких, полна трагедии. Гимназию она окончила в Костроме тоже с золотой медалью, и  ее направили на Украину в качестве народной учительницы. Тогда начальниками над начальными школами были народные инспекторы. И вот один из таких начальников влюбился в Анюту и соблазнил ее. Она ответила ему взаимностью. Отец Всеволод эту всю историю тоже не знал.

Анюта Попова. Гимназистка. Кострома

С Украины Анюта приехала в Петроград и поступила на высшие женские курсы – «Бестужевские». Последнее время она жила со мной в одной комнате у Сендковских. Этот инспектор, фамилия его была Тюльпанов, часто приезжал в Петроград в своем вагоне; Анюта во время его приездов страшно переживала, безудержно плакала. Началась февральская революция, я уехала, а вскоре  и Анюта покинула Петроград, и уехала в Харьков, где и поступила на высшие женские курсы на математическое отделение. Встречалась ли она с Тюльпановым, не знаю, только потом от кого-то я слышала, что он повесился.

Анюта вышла замуж за пожилого уже человека, народного учителя и стала жить с ним в г. Валки, недалеко от Харькова. У нее родилась дочь, Таня. Уже в преклонном возрасте муж Анюты умер; Таня окончила институт – английское отделение, вышла замуж, но вскоре с ним разошлась, у нее остался от него сын Игорь. Анюта уже после войны продала свой дом в Валках и переехала жить в Харьков к Тане, где и сейчас живет. На старости лет ее постигло ужасное несчастье – она ослепла. Игорь – ее внук, женился, кончил институт, с ними не живет.

Хочется мне вкратце описать биографию Коли, третьего сына. Он окончил тоже гимназию в Костроме, по окончанию поступил в Московский университет. Он часто приезжал к нам в Ярославль, мы с ним очень подружились. Его постигло большое несчастье, которое и было вероятно причиной его болезни и скорой смерти. Во время летних каникул он приехал к своему отцу в Покровское на Кубани, где жил отец Всеволод. Коля решил пойти на охоту и стал выбивать патроны, один взорвался, попал ему в глаз, пока довезли до Костромы в больницу, глаз вытек. Парень он был красивый, правильные черты лица и большие голубые глаза. Вся эта история на него удручающе подействовала, а кроме того в Москве наступило голодное время, а отец Всеволод материально ему не помогал, все это вместе взятое тяжело подействовало на него, он получил чахотку и в 1920 году умер в Покровском.

Поповы: Коля на руках матери Елизаветы Александровны, отец Всеволод, старший сын Саша. Кострома

Теперь осталось описать еще биографию Миши. Он родился в 1893 году в селе Лосево, недалеко от г. Нерехты Костромской губернии.

Копия свидетельства о рождении М.В. Попова

Копия свидетельства о рождении М.В. Попова

Дом, где родился Миша Попов. Богородицкая церковь, где служил отец Всеволод

Село Лосево. Костромская губерния

Село Лосево. Костромская губерния

Село Лосево. Костромская губерния

Дом, где родился Миша Попов

Детство свое он провел среди природы, играя с крестьянскими ребятишками. С 8-ми лет он начал ходить в начальное училище, которое окончил через три года. Окончив начальное училище, он поступил 11 лет в Костромскую гимназию в первый класс. Детство его прошло с суровым отцом, мать  умерла, когда ему было 6-7 лет, кроме него остались сироты – старший Саша, Анюта, Коля и совсем маленький Леня.

Поповы: Анюта, Миша, Коля, Саша. Верхний ряд. Леня и отец Всеволод. Кострома

Елизавета Александровна заболела туберкулезом, когда ей было 30 лет. Она ездила на кумыс в Уфимскую губернию, лечилась кумысом, но ничего ей не помогло. За детьми осталась присматривать их домработница – Мария, при ней они все выросли.

Отец Всеволод, Саша, Миша (справа) на могиле матери (Елизаветы Александровны Поповой). Село Лосево погост Богородицкой церкви

(Елизавета Александровна Виноградова – родная сестра моего отца,  т.е. моя родная тетя)

В то время был дурацкий закон – священнослужителям не разрешалось жениться второй раз; и Мария, как потом говорили негласно, осталась за жену у отца Всеволода. Женщина она была неграмотная, такая же, как и отец Всеволод, скупая, не признающая никаких нежностей, ни сердечного, ласкового отношения к детям.

Вскоре отец Всеволод получил новое назначение в село «Селище».

Церковь Александра и Антонины в Селище в настоящее время

Церковь Александра и Антонины в Селище в настоящее время

Оттуда все дети пошли учиться в гимназию в Кострому.

Поповы Миша, Саша и Лёня. Гимназисты. Кострома

Гимназист Миша Попов. Кострома

Гимназист Миша Попов. Кострома

Миша Попов

Миша Попов собирает грибы

Попов Миша на Волге. Кострома

Поповы: отец Всеволод, рядом с ним Саша, Коля и Лёня держит вожжи

Поповы: Саша, Коля, Миша (слева-направо) стоят, отец Всеволод, Лёня, Анюта

Поповы: Анюта, Саша, Лёня и Коля на Волге около Костромы.
Фотография Миши Попова

Иногда они оставались на время учебы у кого-либо из родственников, а бывало, ходили пешком за 8 км. Миша рассказывал, как зимой  в сильные морозы он ходил по льду по Волге. Все это, такое воспитание наложило свой отпечаток на характер Миши, он был иногда грубоват, и особенно нежностей и ласк не признавал. Вои и все, что я хотела написать об их биографии.

Ярославль

Теперь я вернусь к жизни дальнейшей в Ярославле. Без Миши я очень скучала о нем, жилось нам нелегко, часто голодали. Выручали нас 2 козы, если бы не их молоко, я едва ли бы смогла вынести беременность. Мама подоит козочек, поставит мне кринку молока, я ее всю осушу, и едва дышу!

Наверху в нашем доме на антресолях жил коммунист с женой и маленькой дочкой. Его жена была очень добрая женщина, она жалела нас и часто приносила нам тарелку пшенной каши или картофельного пюре.

Наступал сентябрь, мы ждали приезда Миши. Приблизительно 10-12 сентября Миша приехал.

Удостоверение личности М. В. Попова. 1919 год

Удостоверение личности М. В. Попова. 1919 год

Удостоверение личности М. В. Попова – младшего ординатора в Ярославском Военном госпитале. 1920 год

Удостоверение личности М. В. Попова – врача Ярославского концентрационного лагеря при Отделе Управления Губисполкома. 1920 год

Сразу он занялся упаковкой вещей, книг. Антикварные наши вещи: мраморные бюсты Гомера, Софокла и к ним очень красивые красного дерева две тумбы, затем бронзовые фигуры двух борцов, бронзовая скульптура и еще много других Миша отвез в Ярославский музей и сдал их на хранение с условием, что при первом требовании музей возвратит их. Удостоверение они дали – бумажку с печатью.

Надо сказать, что мой папа был поклонник старинных вещей, все это он приобретал недорого в антикварных магазинах в Петербурге, когда мы там жили. Потом, в конце концов, мы с большим трудом после длительных хлопот получили за них цену, заниженную в несколько раз.

1920 год. Я ждала в конце сентября второго ребенка. Стояла теплая осень. Моя мама уехала в Нерехту на несколько дней, в надежде что-нибудь купить из продуктов. Миша был все время занят упаковкой вещей. 19 сентября под вечер я подоила коз, и, почувствовала, что приближается время родов. В это время я услышала колокольный  звон, и мне захотелось пойти в церковь, остаться одной и в тишине просить перед иконой, где матерь божия с ребенком в руках, чтоб она мне ниспослала благополучие, в то время я искренне верила; из церкви я вышла успокоенная с легкой душой. К утру, когда чуть стало светать, я позвала Мишу, и мы отправились в родильный дом, который стоял на слиянии реки Которосль с Волгой. Меня сразу отвели в комнату, где уже происходят роды. Это было часов 5-6 утра. Мне было очень трудно, я звала врача, и наконец, в 8 утра  родилась моя доченька, и как раз пришел врач. Стало легко, меня отвезли в палату. Дочка моя оказалась около 10-12 фунтов длинненькая, но худенькая. Вскоре пришел Миша, он задержался, козы у него где-то пропали, и он их искал. Я не помню, через сколько времени принесли мне на кормление мою дочку. Но я так ясно все вспоминаю, будто это было совсем недавно. Личико красненькое, большие голубые глаза, она бедняжка была холодненькая, я не знаю почему, может так полагается, мне принесли ее в их пеленках, а так как в то время был недостаток в материях, она была завернута в серую, грубую мешковину, которая не прилегала к ее нежному тельцу. Она очень энергично взялась за кормление, причмокивая губенками. Вскоре пришла мама, она приехала из Нерехты, принесла теплое одеяльце и другие принадлежности. Я чувствовала себя хорошо, молока было вполне достаточно и на 5-ый день меня выписали.

Кажется, мы прожили еще в Ярославле около недели, надо было торопиться, могла замерзнуть Волга. За этот промежуток времени мама отвезла бабушку к ее дочке (тете Лизе) в Переславль-Залесский; бабушка моя прожила у них несколько лет и умерла, когда ей было около 90 лет.

Уфа

Был уже конец сентября и мы, в конце концов, тронулись в путь. Транспорт наш был  буксирный небольшой пароходик, он тащил баржу, на которой были сложены наши вещи. Нам дали небольшую каюту, в ней поместились моя мама, я, Миша, Юрочка и маленькая 2-недельная Лилечка. Миша захотел ее назвать Елизаветой в честь своей мамы. Команда «нашего» парохода состояла из капитана и нескольких матросов. Погода благоприятствовала нашему путешествию, было тепло, солнечно, безветренно. Мы проплыли мимо Костромы, Кинешмы, Нижнего Новгорода, приближались к Казани, где надо было попрощаться с Волгой и дальше плыть по реке Каме. Берега по этой реке очень живописные, левый берег крутой, покрытый лиственными лесами преимущественно. Была осень и все деревья стояли в золотом убранстве. Через несколько дней, я не помню после какого города, мы покинули Каму и поплыли по реке Белой; берега на ней были не так красивы, вначале попадались покрытые лесом, а потом ближе к Уфе пустынные. Вода в реке Белой отличалась и от Волги, и от Камы по цвету, она была не прозрачная, а какая-то мутная. Но плыть нам по ней было очень хорошо; капитан наш был сговорчивый человек, по нашей  просьбе, когда мы вдалеке видели близко от берега деревню, мы просили  его причалить к этому берегу, он всегда соглашался. Мама с Мишей брали кое-какие вещи, сходили на берег и меняли на продукты; просто даже не верилось, что мы ели пшенную кашу с бараниной и иногда мясной суп и притом с белым хлебом. Наш Юрочка оказался очень смелым общительным, бегал по всему пароходу, а особенно интересовался машинным отделением. А доченька удивительно спокойно себя вела, плакала только в известные часы, когда чувствовала, что наступил час обеда, завтрака или ужина. Понемногу мы приближались к Уфе, проплыли мимо Бирска, погода резко стала меняться, похолодало, шел иногда мокрый снег. Мы уже начали волноваться, боялись, как бы  не встала река Белая и не застрять бы нам где-нибудь. Утром рано мы, наконец, проплыли мимо «Ворожска» – предместье Уфы, высокие скалы, покрытые лесом,  потом больница и пристань Уфа! Ура! Ура! Наконец мы дома, что-то нас здесь ждет? Едва наш пароход остановился, как Белая покрылась «салом», а на другой день она встала. Часть наших вещей, которые были погружены позднее и не поместились на нашей барже, застряли в Бирске и остались там зимовать.

Первый день нашего пребывания в Уфе встретил нас пасмурной погодой; шел снег с дождем. Когда я сошла с парохода, под ногами была ужасная глинистая грязь. На руках у меня была Лилечка, завернутая в теплое ватное одеяло, я пошла пешком мимо вокзала в гору. Миша с Юрочкой сели на телегу, взяли необходимые вещи и поехали в гору. Я никогда не забуду этот путь, ноги утопали в глинистой грязи, вытащив одну ногу, другая погружалась, которую я с трудом вытаскивала. Дочка хоть и была маленькая, но мне было очень тяжело ее нести, я едва добралась до нашей квартиры, которая была, к счастью, недалеко от конца горы.

Улица, на которой была наша новая квартира, называлась «Гоголевская», один конец ее упирался в тюрьму, и наш дом находился вблизи тюрьмы. Дом стоял в глубине небольшого дворика, а на улицу выходил одноэтажный дом, в котором помещалась трахоматозная больница. Квартира наша состояла из трех комнат, кухни, прихожей и двух ходов: черного и парадного. До нас Миша жил в ней с врачом. Прожили мы в этой квартире около двух лет, потом пришлось искать другую,  более вместительную. Я не знаю, как наш Юрочка не заразился трахомой, я несколько раз заставала его в компании больных мальчишек. Больница эта была детская.

М. В. Попов в Уфе в своем кабинете. Сидит у стены слева

Я вкратце опишу нашу жизнь на этой квартире. Прежде всего, мы все поправились, т.к. с продуктами было довольно хорошо, на рынке всего было достаточно: белый хлеб, мясо и т.д., но с деньгами было трудно. Миша получал мало, хотя вначале и был главным врачом в госпитале, потом он демобилизовался и поступил в институт в лабораторию. Мы с мамой старались помочь ему, шили тряпичные куклы, которые на толкучке, мама продавала, в магазинах кукол совсем не было и наши куклы быстро распродавались. Также мы с ней делали цветы из бумаги, которой у нас было предостаточно, делали розы, маки, лилии и другие.  Иногда мы готовили обеды, и мама носила их на толкучку, они моментально расхватывались, часто пекли пироги, которые тоже раскупались очень быстро, так как они были вкусные горячие. Очень помогало нам в материальном положении продажа и обмен на продукты вещей: ковров, пальто, папина доха и другие,  очень жаль было расставаться с хорошими вещами, но положение в Уфе стало тяжелым, был неурожай, наступил голод, участились кражи, убийства. Мы с мамой очень боялись и по очереди дежурили по ночам, часто на рассвете я видела, как люди копошились на помойке, выискивая объедки. Как-то утром я пошла на базар, выйдя со двора, я наткнулась на мертвеца, который лежал у самых наших ворот. У Миши в эту зиму привезли в лабораторию бочку с мясом, после исследования оказалось мясо человеческое.

Я хотела поступить в школу преподавать немецкий язык или историю с географией. Немецкий язык я знала хорошо, так как  в Одессе занималась с учительницей и свободно переводила журналы, а по географии и истории, по окончании 8 класса у меня был аттестат с правом преподавать эти предметы. Я пошла в школу и договорилась с завучем, меня приняли, но когда я пришла домой и рассказала все Мише, он поднял страшный скандал, вплоть чуть ли не до драки. Не знаю, благодарить мне Мишу за такую заботу обо мне или нет? Он не хотел, чтобы я работала, чтоб оставляла детей. Не работая, я, конечно, сохранила здоровье – это с одной стороны, но с другой стороны, право на пенсию себе не заработала, хотя бы вполне могла.

Зима была в этом году холодная и снежная. Миша почти каждое воскресенье уходил на охоту, осенью он приносил много уток, а зимой зайцев, так что мы были с мясом.

Наступила весна, за ней лето. Миша себя это лето плохо чувствовал, у него была малярия, он стал нервный, раздражительный, часто ссорился с мамой. На меня он сердился, что я нашла себе подружку и часто бегала к ней, она жила на соседней улице. У нас было много общего, мы никак не могли расстаться и провожали друг друга, пока не наступала темнота. Ее звали Зина, ей было столько же лет, как и мне, она была из Ярославля, жена врача, которого прислали в Уфу, как и Мишу. Кроме нее  я познакомилась с женой инженера и еще одной учительницей, мы как то решили прокатиться по реке Белой. Утром очень рано отправились к реке за больницей, договорились с лодочником, лодка была легкая, течение вниз по реке было быстрое, мы незаметно уплыли далеко. На берегу мы сделали привал, закусили и решили плыть домой, время было за полдень. Но вот тут-то нас настигла беда! Вверх по течению плыть было очень тяжело, лодка еле двигалась, у нас уже на руках появились водяные волдыри, мы решили привязать веревку к лодке и по очереди тянуть ее, идя по берегу, это тоже было очень тяжело, берег был каменистый обрывистый. Стало темнеть. Поздно вечером мы, наконец, добрались до «Ворожска». Домой пришли далеко за полночь!  Эту поездку я часто вспоминаю, в ней было много чудесного: яркое солнце, чистый речной воздух и ощущение молодости, радости жизни!

Прошло первое лето, наступила вторая зима. Вскоре, после нашего приезда в Уфу, у нас завелось знакомство, первые наши друзья были муж с женой – украинцы – фамилия их была Тимофеевы, ее звали Ирина Христофоровна, а его, я что-то не помню, они были очень спокойные, рассудительные. Часто бывали у нас в гостях,  также и мы у них.  

Жизнь была в то время нелегкая, денег было мало, и они с Мишей решили «подработать», варили мыло, в то время оно было дефицитом, делали дрожжи, мама и Ирина Христофоровна на толкучке быстро все распродавали. Каково качество этих продуктов история умалчивает!!! Миша также варил патоку, но она шла у нас на приготовление некоторых блюд вместо сахара.

Вторыми нашими знакомыми были  доктор Антипов, он приехал в Уфу из Петрограда, и женился на вдове Елене Григорьевне. Она была дочь директора, до революции он возглавлял какой-то крупный завод в Златоусте. Она была очень интересная женщина, довольно красивая, манера говорить и держаться в обществе у нее были вполне великосветские. Я ее недолюбливала, уж слишком она была чопорная. Миша очень часто у них бывал в гостях, а я только тогда, когда у них устраивались званые обеды в честь кого-либо из членов семьи. У нее было два сына по 15 и 12 лет. Эти обеды начинались вечером, приглашали много гостей, я почему-то себя всегда  чувствовала скованной у них и с нетерпением ждала окончания этих празднеств. Доктор Антипов часто приходил к нам запросто, пил чай; с Мишей они часто ездили на рыбалку.

По нашей улице все уже знали, что тут живет врач, часто приходили больные и иногда приглашали на дом. В то время была разрешена еще частная практика, и ее оплачивали.

В конце первого лета у нас произошло необычайное событие, вкратце расскажу о нем. Утром часов в 10 вдруг явился к нам молодой человек в военной форме и спросил: Дома ли доктор Попов?», я ответила, что он на работе и придет к обеду. Тогда он спросил разрешения подождать его. Прошло около часа, он сидел в прихожей; мама топила печку, он попросил у нее прикурить, когда он наклонился, мама увидела у него в кармане наган; она испугалась и решила позвать дворника. Он, верно, почувствовал, что мама испугалась его, и вдруг он неожиданно заявил мне, что он не будет ждать доктора. Я ему ответила, что он скоро придет и вышла из прихожей, в это время он быстро выбежал из прихожей, мы бросились за ним, так как заметили, что вещи, которые лежали на сундуке, исчезли, он пересек двор и махнул через забор. Он украл оренбургский платок, отрез сукна на костюм Мише и еще какие-то мамины вещи. Нам все-таки после нескольких дней удалось уличить его в краже, он оказался сотрудником одного учреждения, его посадили в этом же здании, а когда мы утром пришли, там ответили, что он из простыни скрутил веревку и через окно скрылся. Вещей нам, конечно, не вернули.

После этого происшествия я дала себе слово никого не пускать, но слово не сдержала, и опять мы попали в глупую историю. Была зима, стояли сорокаградусные морозы. Приблизительно около 2-х часов постучались, я открыла дверь, стояла женщина и просилась на прием к доктору. Я не смогла отказать, пропустила ее в дом. Но наученная горьким опытом, я все время проходила через прихожую, наблюдая за ней. Прошло около часу, и вдруг она мне заявила, что больше ждать не может, сказав это, быстро вышла. Проводив ее, я взглянула на вешалку, моей бархатной шубки там не оказалось, мы с мамой бросились за ней, но ее уже нигде не было видно, оказывается, она спряталась в сарай, где дворник рубил дрова, и он указал нам на нее. Мы распахнули ее верхнее пальто, а под ним оказалась моя шубка, дворник дал ей хороших несколько тумаков и выгнал ее со двора. Вот так кончается всегда моя доверчивость!

ARA

Теперь несколько слов о приезде американцев (ARA) в Башкирию с целью помощи голодающим. В Башкирии был неурожайный год, который охватил всю Башкирию и Поволжье. Доктор Антипов поступил к американцам и рекомендовал Мишу. До 1925 года Миша работал у них года начальником лаборатории. Им отвели несколько зданий напротив сада, я не помню, как он назывался. Работу в институте Миша не бросал. У американцев был очень хороший паек, каждый месяц нам давали: какао несколько кг, сахарного песку – 10-15 кг, свиного сала чистого, прозрачного – тоже 10 кг, муки белой – 20 кг. Все это было для нас большим подспорьем. Кроме продуктов они снабжали вещами, зная, что у нас маленькие дети и жду еще пополнения, прислали все приданое для новорожденного, начиная с ванночки, оранжевых пеленок и даже ватное одеяльце;  для меня несколько оранжевых халатиков, затем посуду, кастрюли. Для Миши – нижнее белье, верхнюю рубашку и очень хороший отрез шевиота темного синего цвета на костюм и несколько шерстяных серого цвета одеял, потом я из них шила ребятишкам пальто. В то время в магазинах мануфактуры совершенно не было, а все то, что они нам прислали, очень пригодилось.

Я не помню, сколько времени пробыли американцы в Уфе, уезжая, они оставили Мише много медикаментов, которыми он лечил крестьян в деревнях, когда  выезжал на охоту.

У нас было много знакомых в окрестностях Уфы, как русских, так и башкир, все они приглашали нас к себе, радушно угощая. Особенно близок нам был один крестьянин – Ефим Романок, к нему в гости на пельмени ездили не только мы, но и моя мама, также хорошим знакомым был мулла в одной из деревень. Как то летом они пригласили нас к себе, у них было очень много земляники. У меня была маленькая Таня, она сосала еще грудь и когда я поехала к ним, взяла ее с собой. На лугах было очень много ягод, я задержалась, а когда вернулась, мне дают Таню и говорят, что ее хорошо накормила грудью дочь муллы, у нее тоже был маленький ребенок. Я, конечно, не рассердилась, а только посмеялась, что моя доченька попробовала мусульманского молочка!!

Вспоминая это, я немного забежала вперед. Все это было, когда мы уже жили на другой квартире, где и родилась Таня. В конце первого лета, мы жили тогда еще на Гоголевской, вошли во двор, невысокий плохо одетый крестьянин и с ним девочка - подросток, лет 14-15, увидев нас, он стал просить взять в няни его дочку, они приехали из-под Самары, он сказал, что у него большая семья и есть нечего. Мы пожалели девочку, посоветовались с Мишей, и дали согласие оставить ее у нас. Девочка была очень хорошенькая – смуглая с большими черными глазами и копной кудрявых черных волос, которые падали ей на плечи. Отца ее мы покормили, дали кое-какие продукты и кое-что из вещей, а к девочке, которую звали Мотей, приступили к санитарной обработке. Одежду ее сожгли, а когда взглянули  в ее кудри, то ужаснулись, там кишели насекомые, пришлось волосы ее остричь. Прожила она у нас 2-3 года.

Теперь немного о моих ребятках – Юре и Лиле. Юра до года все время болел, особенных болезней у него не было, но его беспокоила паховая грыжа, поэтому он много плакал, доставалось нам всем троим: мне, маме, бабушке, а иногда и Мише. Я не помню, писала ли я или нет о воспалении легких у Юры,  которое у него случилось после смерти моего папы. Спас его Миша. Во время кризиса Юра потерял сознание, прекратилось почти дыхание, но Миша не растерялся, быстро сделал ему укол, я не знаю, какой, потом подставил его под кран с холодной водой, а затем опустил его в горячую воду. Произошло чудо, он вздохнул и заплакал. Так отец-врач спас своего сына!

Несмотря на его болезнь, он рано пошел, ему было около десяти месяцев, больше он не болел ничем! Я кормила его грудью до года. Он рос очень живым жизнерадостным ребенком. Говорить он тоже начал очень рано, знал очень много стихотворений, и когда мы с ним бывали на елках, он не стеснялся декламировать стихи.

Юра и Лиля

Дочка моя – Лиля в первые месяцы после рождения была очень спокойная, спасибо ей, она мне давала по ночам спать, не просыпаясь до утра. Как-то днем она лежала на маминой кровати на перине, было тихо, я решила посмотреть в каком она состоянии, и на кровати ее не нашла, я испугалась, стала ее искать и обнаружила ее за кроватью. Она вместе с периной скатилась за кровать и продолжала спокойно спать.

Лиля Попова.1925 год

Юра Попов. 1922 год

Хочу еще вернуться назад и написать кое-какие воспоминания о Юре. У него были белокурые кудрявые волосики, я их не стригла, и они были у него до плеч. Помню одно стихотворение, которое он говорил на елке: «На болоте на юру, где росли опенки, Эльф малютка проживал. На опенках часто спал, свесивши  ножонки. Он решил в знойный день июля справить день рождения и пригласил…» дальше я не помню.

Поездка в Нерехту

Во второе лето нашего пребывания в Уфе  маме захотелось поехать в Нерехту, повидаться с родными, побывать на могилке папы. Как мы ни уговаривали ее, чтоб она не ездила, мотивируя тем, что кругом свирепствует тиф, она нас не послушалась и на пароходе отправилась в Нерехту. Прошло недели 2-3, я вдруг получаю телеграмму от тети Кати, что мама серьезно больна возвратным тифом, что положение у нее тяжелое, чтоб я немедленно выезжала. Я страшно испугалась за маму, решила сейчас же ехать, но Миша меня не пускал, так как я была в положении. После длительных уговоров он отпустил меня с условием, что я поеду на пароходе. Я быстренько собралась, но душа и сердце болели – я оставляла 4-х летнего Юру  и 2-х летнюю Лилечку на попечение Миши и девочки 15 лет.

На пароходе я достала каюту 2-го класса,  соседи мои были молодые муж и жена, очень хорошие, дружелюбные,  я с ними провела весь путь до Ярославля. Потом на поезде я доехала до Нерехты. 

Возвратный тиф называется так, потому что после сильного приступа болезни, человек выздоравливает, но это только временно, через известные промежутки времени болезнь возвращается снова, и  такие приступы могут повторяться 2-3-4 раза. У мамы моей было 3 таких приступа. Когда я приехала в Нерехту, она была уже здорова, последний приступ был у нее до моего приезда. Я все-таки боялась за нее, она была еще слаба, и я решила пожить хоть недельку у тети Кати, чтоб мама окрепла после болезни.

День отъезда настал, нас проводили на вокзал; в Ярославле на пристани мы свободно купили билеты второго класса. Первые дни нашего путешествия ничем особенно не отличались, стояли солнечные теплые  дни. Мы с мамой все время проводили на палубе, любуясь проходившими перед нами видами. Пароход часто останавливался, даже ночью, картина особенно у меня запомнилась, когда пароход, давая гудки, останавливался, а на берегу со свечками сидят женщины, продавая яблоки и всякие съедобные продукты. Мы с мамой купили мешок яблок сорта анис на одной из пристаней после г. Горького, когда  пошли места с большими урожаями яблок.  Я не помню, сколько мы заплатили за мешок, но что-то очень дешево. Эти яблоки впоследствии нас очень выручили. На пристанях мы меняли кое-какие вещи на продукты: яйца, рыбу, в то время еще продавали стерлядь. Дни проходили незаметно, мы проплыли Казань и скоро должны были бы  повернуть в реку Белую, но вот тут-то и случилась  беда с нашим пароходом. Осень была сухая, дождей выпадало мало,  реки обмелели, и наш пароход сел на мель. Засел он крепко, сколько ни приходили на помощь буксиры, сдвинуть с места наш пароход не удавалось. С продуктами наступил кризис, в буфете все съели, мы с мамой питались нашими яблоками. Все-таки через несколько дней после усилий нескольких буксиров стронули наш пароход с мели, и мы, в конце концов,  под крики пассажиров  «ура» поехали дальше по направлению к Уфе.

Был теплый солнечный день, раннее утро, когда наш пароход причалил к пристани «Уфа». Я от волнения и от мысли, что скоро увижу своих малюток, готова была бежать скорее, но мама была еще слабенькая, и мы потихоньку тронулись в путь.

Утром мы вошли в дом, Миши  уже не было, он ушел на работу, встретил нас во дворе Юрочка, особенной радости он  не проявил, увидев нас. Войдя в дом, нас встретила Мотя (так звали девушку, которая жила у нас), а в кухне на сундуке стояла Лилечка. У меня хорошая зрительная память, и я как будто сейчас вижу ее. Платье я ей сшила перед моим отъездом из сатина в клеточку, оно было ей очень длинно, кокетка была темно-синяя, на ней я вышила курочек, петушков. Волосики у нее были беленькие, заплетенные в две тоненькие косички, которые торчали в разные стороны. Она стояла, выпятив свое пузико, нас она не узнала и с удивлением повернулась к своей «няне».

Федя

Незаметно прошло лето, наступила осень, приближался день моих родов. В один из дней в начале ноября я решила пойти к частному врачу. После осмотра он мне сказал, что еще свободно прохожу недели две. Было довольно холодно, смеркалось, на тротуарах был гололед, я спокойно заходила в магазины, помню,  купила меду и еще какую-то мелочь.

Придя домой, я почувствовала, что скоро начнутся роды. Я договорилась заранее с частной акушеркой, которая содержала небольшой роддом. (В те годы это разрешалось). Когда я почувствовала себя плохо, я попросила Мишу сходить к этой акушерке, предупредить ее, что я приду, и чтоб она все приготовила к моему приходу. Когда ушел Миша, совершенно неожиданно начались роды. Я и мама очень испугались, я не успела лечь на кровать, родился мой малыш, мы с мамой растерялись, не зная, что делать, но в этот момент пришел Миша, он тоже, увидев меня в таком положении, вначале растерялся, но вспомнив, что он все-таки врач, принялся оказывать мне медицинскую помощь. Все было сделано, я чувствовала себя хорошо, но Миша настоял, чтобы пригласить того врача, к которому я обращалась несколько часов тому назад. Врач пришел и был очень удивлен, услышав плач новорожденного, а меня он стал просить, чтоб я никому не говорила, что он так ошибся.

Федя, так назвали малыша в честь моего отца, родился 7-го ноября по старому стилю, он был в своей жизни любимцем моей мамы – бабушки, она души не чаяла в нем.

Федя Попов. 3 года

Осенью мама усиленно стала искать новую квартиру, так как прежняя стала нам маловата.

Нашла она в центре города на втором этаже довольно большую квартиру, в которой было пять комнат и кухня. 2 комнаты маленькие и 3 – большие, в одной был кабинет Миши, во второй – столовая, в третьей – детская, в маленькой – наша спальня с Мишей. Мы переехали на новую квартиру в конце осени. Мы решили день рождения Феди отметить на новой квартире, пригласили нескольких врачей, в числе которых был доктор Антипов со своей женой и несколько человек американцев. Ужин был приготовлен под руководством моей мамы, очень хороший ужин. Особенно всем понравилось третье блюдо – кофе черное, а сверху  – холодные сливки.

Таня

В конце ноября наступила осень, но снега еще не было. Я была в положении четвертым ребенком. В один из таких дней я почувствовала, что надо пригласить акушерку, я не хотела ложиться в роддом. Акушерка пришла утром рано, но я весь день чувствовала себя хорошо, и только поздно вечером, около 10 часов, родилась моя доченька – Танечка.. Девочка была очень хорошенькая, полненькая, рост и вес вполне нормальные. Миша решил назвать ее Татьяной, в честь своего университетского дня «Татьянин день», в честь кого-то из царской фамилии (дочь Николая II). В университете праздновался этот день.

Студентам разрешалось делать все, гулять по улицам, петь песни, студенты дошли до того, что катались у полицейских на плечах.

Татья́нин день, День российского студенчества — день в народном календаре восточных славян и памятная дата в России. Установлен в память о мученице Татианы Римской. После подписания в 1755 году императрицей Елизаветой Петровной указа об учреждении Московского университета, «Татьянин день» стал праздноваться сначала, как день рождения университета, а позднее и как праздник российского студенчества. С 2005 года день 25 января в России официально отмечается как «День российского студенчества».

Миша не сразу  пошел в ЗАГС регистрировать рождение дочери, а затянул до декабря, поэтому день рождения ее в метрике значилось 1  декабря.

Таня Попова

Таня Попова

Квартира наша оказалась очень холодной, хотя мы поставили «буржуйку», но она мало помогала, на полу вода, оставленная в чем-либо, замерзала. Дом был деревянный высокий  досками не обшит и даже не проконопачен, поэтому, когда был ветер, в квартире было особенно холодно. Дом стоял в проулке, который назывался «Роберт - Озена, рядом была центральная улица Уфы, улица Зенцова. В проулке росла зеленая травка, и мои ребятишки с удовольствием играли там. Единственное, что хорошо было в нашем новом жилье – это хозяева дома. Семья нашей хозяйки состояла из нее самой, мужа и 2-х дочек. Каролина Ивановна была немка или латышка, очень хорошая женщина, добродушная, гостеприимная. Дочки: Юлия Алексеевна и Марья Алексеевна, моих лет, тоже очень симпатичные, обе они были замужем, обе работали. Я очень подружилась с ними, они часто приглашали нас к себе в гости, и за все наше пребывание в Уфе, я никогда не теряла связь с ними.

Их мужья: один бухгалтер, другой тоже служащий – Павел Демьянович, был охотник, рыболов, они очень часто с Мишей уезжали под выходные дни на охоту или рыбалку. Оба они были «не дураки» выпить. Живя там, я часто, уложив ребятишек, спускалась на первый этаж, где жили хозяева, поболтать с ними, но Мише это очень не нравилось. И спустя  некоторое время, он стучал мне в пол, чтоб я возвращалась домой.

Не могу не вспомнить один случай, который произошел с Мишей. В один из выходных дней он поехал на охоту в татарскую деревню, останавливался он всегда у муллы. Его там угостили «кислушкой», так готовился напиток, приготовленный на одном меду.  Эта «кислушка» была очень давнего происхождения, и она так подействовала на Мишу, что он был в невменяемом состоянии несколько часов. Такое же случилось с ним в один из зимних месяцев. Нас пригласили на день рождения к одной знакомой, жили они на другом конце города. Там также угощали «кислушкой».  Миша тогда был молодой, и вино на него плохо действовало,  он все время выходил во двор, я старалась следить за ним, но как-то отвлеклась, и, не видя его среди гостей, вышла во двор, но и там его не было.  Я очень испугалась, и, вернувшись в дом, я нашла его шинель. Я поняла, что он раздетый пошел домой, стоял рождественский мороз. Надо было срочно искать его, я упросила одного из гостей проводить меня; время было около 2-х часов ночи. Была светлая лунная морозная ночь, мы быстро шли, только снег хрустел под ногами. Я очень боялась и за Мишу и чтоб нам благополучно дойти до дома. В последние годы в Уфе было очень неспокойно, участились убийства, грабежи,  и ходить вечером по улице было небезопасно: нападали и раздевали, на заборах появились плакаты «до восьми изба ваша, после восьми – наша». Когда мы дошли до нашего дома, я увидела Мишу, кругом было освещено лунным сиянием, он стоял около нашего крыльца, слегка пошатываясь, он был в одном костюме. Я очень волновалась за него, но у него был крепкий организм и притом закаленный. На другой день у него не было даже ни насморка, ни кашля.

Теперь напишу немного о нашей девушке – Моте. В начале ее житья у нас на старой квартире, она была послушная хорошая, но когда мы переехали на новую квартиру, она сразу изменилась. У нашей квартирной хозяйки тоже была девушка,  которую они взяли к себе, пожалели ее. Эту девушку кто-то научил подать на них в суд, что они якобы ее несовершеннолетнюю эксплуатируют (ей было 16 лет).  Она стала влиять на нашу Мотю,  а кроме того появились парни, мы боялись за нее и решили отправить ее домой. Дали ей денег, одежду, купили билет, ехать ей было недалеко, ее станция была около Самары (потом Куйбышев).

Я немного отклонюсь от воспоминаний двадцатых годов.

Сегодня 1978 год май 24.
Наступила весна, кругом зазеленело, стали распускаться яблони и вишни, покрывались пахучими белыми цветочками. Из леса, который рядом с нами, стало доноситься пение соловья и кукование кукушки. И мне под впечатлением распускавшейся природы вспомнилась  моя практика в Новгородской, тогда губернии. Вспомнилось, как мы молодые жизнерадостные девушки, под вечер, брали лодку и до рассвета катались по реке Шелонь. Мне кажется, что это было так недавно, так ярко все осталось у меня в памяти.

Я (В. Ф. Попова) на практике в Новгородской губернии. Река Шелонь

В Новгородской области ночи светлые; мы далеко уплывали, кругом стояла тишина, только всплески весел нарушали эту тишь. Ни говорить, ни петь нам не хотелось, мы зачарованные слушали пение соловьев, которое доносилось с берегов.  Солнце чуть-чуть начинало всходить, и тогда мы возвращались в деревню. На душе было радостно от сознания того что ты молодая, что впереди жизнь, полная всяких впечатлений и переживаний. Я очень часто вспоминала дни, проведенные на практике, это были лучшие дни в моей жизни. Кончаю эти воспоминания и возвращаюсь к жизни в Уфе в переулке «Роберта  Озена».

Я точно не помню, сколько зим мы прожили на этой квартире,  две или три, но вспоминая сейчас прожитые годы там, я удивляюсь, как мы и мои маленькие ребятишки перенесли безболезненно  холодные зимы. В одной из проходных комнат мы поставили печурку «буржуйку», как тогда ее называли, но и это мало помогало, если на полу оставался какой-либо сосуд с водой на ночь, то утром он покрывался льдом.

Мы с мамой летом окончательно решили искать другую квартиру. Я не помню, от кого я услыхала, что на железную дорогу, около станции Уфа, в амбулаторию требуется главный  врач. Я не стала откладывать, пошла, и действительно этот слух оправдался. При амбулатории полагалась казенная квартира. Миша на другой день отправился на станцию, но для оформления и переговоров надо было ехать  в Самару. Не откладывая, он поехал в Самару, и там его зачислили начальником железнодорожной амбулатории при станции Уфа.  Вскоре мы уложились и переехали на новую квартиру, которая состояла из четырех комнат, кухни, ванной и с двумя ходами: черным, который выходил в сторону горы,  и парадным – к вокзалу. Квартира была расположена на горе, от которой шла деревянная лестница к вокзалу и в город. Квартира была не особенно светлая, так как перед ней была высокая гора, на которой начинался город. Зелени было вокруг мало, без конца гудели паровозы. Миша вел большой прием, больных доходило иногда до 60-70 человек, он начинал вести прием с утра и до 5-6 вечера. Приходил усталый,  раздражительный. Ребятишкам мы в то время не позволяли шалить. Но вскоре штат врачей увеличился, и ему стало значительно легче управлять амбулаторией.

В те годы продукты в Уфе были сравнительно недорогие, мы покупали мясные тушки, капусту, картошку. Мише, как начальнику амбулатории полагалась бесплатно лошадь. На ней я часто ездила в город на базар. Невдалеке от нас, под горой, была церковь, ее закрыли, и в ней устроили клуб железнодорожников,  в котором часто давали концерты и показывали кинокартины. Я часто ходила с ребятками старшими – Лилей и Юрой на вечерние сеансы. Юра был очень впечатлительным мальчиком, и когда в картине показывалось что-нибудь страшное, он  тихонько сползал под скамейку или прятал голову у меня в коленках. Лиля же наоборот смотрела все спокойно происходившее в картине.

Часто по вечерам в морозные часы мы брали салазки и я с Юрой, Лилей и маленькой Таней шли кататься с гор. Среди взрослых также иногда устраивались катания с гор, особенно на масленицу. Вообще, все работающие на станции врачи жили очень дружно, часто ходили друг к другу в гости, и особенно на Рождество, Новый год, когда устраивались елки.

Из знакомых мы были близки с доктором Константином Алекс. Мраморским,  он был главным врачом и хирургом в железнодорожной больнице. Его жена была казачка, у них были две девочки: Рита и Алла.  Мраморский  был очень хороший хирург, особенно он прославился по операции аппендицита, его даже вызывали как-то в Москву по поводу этой операции. И такого врача в эпоху Сталина заключили в тюрьму, где он и умер, окончив жизнь самоубийством.

Из других врачей в больнице были:  Евстропов, Раскин, в амбулатории под начальством Миши были Демидов с женой – фельдшерицей, которую звали Маргаритой, женщиной очень интересной. Она была веселая, жизнерадостная, флиртовала со всеми мужчинами и особенно с Мишей. Я ревновала, устраивала Мише сцены ревности и как-то пожаловалась на ее поведение ее мужу, после чего она стала вести себя более скромно. Также были еще доктор Пшеничный с женой Валентиной Степановной, доктор Кочаевский. Все были молодые, с женами их я дружила.

Из инженеров работали в депо Свинолобов, также с очень интересной женой; Молотов – более пожилой. Но особенно я была в приятельских отношениях с  Емелиной Галиной Васильевной, муж ее был инженер, у нее были две маленькие дочки, Люба и Верочка, (которую она назвала в знак нашей дружбы). Галина Васильевна была очень веселая жизнерадостная женщина, хорошо играла на пианино и обладала приятным голосом, пела она старинные романсы, которые мне очень нравились. Я к ней ходила очень часто, большей частью днем, она играла и пела для меня. Летом, под вечер, когда Миша  уезжал на охоту, я приходила к ней, и к нам присоединялся врач Кочаевский, когда он дежурил в амбулатории, а его квартира была почти рядом с амбулаторией, и мы втроем играли до рассвета в карты в преферанс. Миша это все, конечно, знал, я ему рассказывала, и он против этого не возражал.

Другие близкие мои друзья были мои соседи – Некрашевичи. Наши квартиры были рядом. Иван Иосифович  служил начальником станции  г. Уфы,  жена его  Александра Григорьевна не работала, занималась хозяйством, у них было два сына – Женя и Слава, и дочка  Ира. Вскоре к ним приехала  его сестра с двумя маленькими детьми  с  Дальнего Востока, где она разошлась с мужем. Марья Иосифовна была удивительная женщина, она никогда не унывала, всегда была весела, жизнерадостна. Миша ее устроил регистраторшей в амбулаторию, но вскоре по ее приезду у нее случилось большое горе, девочка заболела оспой, а мальчик умер от дизентерии.

М.В. Попов, А.Г. и И. И. Некрашевичи, моя мама (Е. А Виноградова) – нижний ряд (слева-направо)» Мария Иосифовна (сестра И. И. Некрашевича), я (В.Ф. Попова). Справа в верхнем ряду

Я (В. Ф. Попова), И. И. Некрашевич, его жена А. Г. Некрашевич, Н.В. Магницкий, Мария Иосифовна, М. В. Попов, жена Магницкого Лариса Александровна

Кроме перечисленных знакомых были еще Магницкий  Николай Владимирович.  Он работал заведующим товарной станции  г. Уфы, а жена его – домохозяйка, у них была одна дочь  – Зоя. Все эти перечисленные мною были работниками на ст. Уфа, почти всех их сослали при Сталине на север или заключили в тюрьму. Так пропал без вести начальник станции Некрашевич, его жену Александру Григорьевну также  сослали, но ее нашли уже после войны ее дети, привезли в Куйбышев, но она вскоре умерла от рака. Николай Владимирович Магницкий также был сослан на север, но он сумел скоро освободиться и, возвратясь, продолжал работать.

Прошло несколько (десятков) лет, и всем родным, у которых близкие были сосланы, пришли бумаги, что их реабилитировали и что они ни в чем не виноваты.

Так у моей подруги, Маруси Сендковской, в семье которой я жила в Петрограде, тоже сослали мужа, и он не вернулся, но прислали ей бумагу о его невиновности.

Теперь снова вернусь к нашей жизни во время зимы, ребятки много гуляли, катались на лыжах. Особенно отличался Юра, он взбирался на вершину горы и оттуда летел, только полы шубенки развевались. Мама моя без содрогания не могла смотреть на его трюки.

Запомнились мне также  елки, которые мы устраивали нашим ребяткам. В двадцатых годах, почему то елки были  запрещены, но мы все-таки тщательно занавешивали окна, украшали и зажигали елку, игрушек было много, остались от моего еще детства. Приходило много соседских ребяток, говорили стихи, пели вокруг елки.  Не помню я точно, на которую зиму нашего пребывания на вокзале, Юра,  когда ему исполнилось семь лет, пошел в первый класс,  в школу, которая находилась вблизи нашего дома. Учился Юрочка хорошо, особенно ему легко давалась арифметика, но в тетрадках у него по русскому языку было не все благополучно, частенько я заставляла его снова переписывать, он же был еще ребенок, которому хотелось бегать, играть. Через год после Юры пошла в школу Лиля, ей не было еще и семи лет, но она хорошо уже читала и немного писала. У нее была очень хорошая учительница – Мария Ивановна, она часто устраивала утренники, где ученики говорили стихотворения. Лиля часто выступала на этих утренниках, помню, она декламировала «на баррикадах». Говорила она с выражением, совершенно не стесняясь. Зимой часто мы с Мишей ходили в город в театр, особенно когда приезжали на гастроли московские артисты. В одну из зим, почти весь зимний сезон играли опереточные артисты, во главе с прославленной в то время Новиковой. А летом в Якутовском парке  (парк им. И. Якутова) была открытая сцена, где также ставились пьесы, комедии, мы компанией часто ходили на эти постановки.

Кончалась зима, наступала весна и весенние праздники – Пасха и Первое мая, мы их проводили весело, с мамой пекли много тортов, запекали окорок, ходили  друг к другу в гости. Мои соседи Некрашевичи, когда наступал вечер, и когда угомонятся ребята, стучали нам в стенку, я брала какую-нибудь работу, в то время я увлекалась вышивкой  «ришелье», и с мамой мы шли к ним. Мария Никифоровна тоже обыкновенно что-нибудь рукодельничала. Пили чай с тортами, а Мария Иосифовна знала массу анекдотов, которые она рассказывала с большим юмором.

Наступало лето, природы около нашего дома не было никакой, рядом железная дорога:  дым, копоть. Я переживала из-за этого за ребят.  Иногда летом мы уезжали – один раз в деревню, потом по железной дороге на станцию Шингакуль. Главным же образом мы проводили дни на реке Белой, которая протекала около самого вокзала. У берега стояла наша лодка, на которой мы переезжали на противоположный берег, на котором был очень хороший пляж с мелким песком, таким же песочком было покрыто дно реки Белой. Вода у нее была не очень прозрачная, но с очень быстрым течением. Берег был покрыт высокой, сочной травой, а далее шел ивняк, а еще дальше высокие  дубы.

Семья Поповых: Михаил Всеволодович, Лиля, Лёня (брат Миши), Юра, Таня, я (Вера Федоровна), соседская девочка – Ира Некрашевич, Федя, бабуся (Е. А. Виноградова), Уфа. 1925 год

Почти каждый вечер, начиная с 5 часов, когда Миша кончал амбулаторный прием, мы вместе  отправлялись через железнодорожное депо  к берегу реки, и на лодке, которой управлял Миша, мы переплывали на противоположный берег, там сразу начинали купаться. Часто мы с Мишей и днем уезжали купаться, особенно когда были жаркие дни. В Уфе континентальный климат с морозной зимой и жарким летом.  Мне  запомнились в Уфе частые грозы с такими молниями, при которых было так светло, как днем. А вот здесь в Подмосковье, грозы – редкое явление.

Слава

В 1926 году у нас появился новый человечек – Славочка! Родился он у меня дома. На масленице поставили мы с мамой блины, но пришлось от них отказаться. Все протекло у меня легко и благополучно. Не успел он появиться на свет, как Миша взял его и пошел показывать братикам и сестрам!

Лето прошло без особенных приключений, наступила осень, которая принесла нам много тяжелых переживаний. Вспыхнула эпидемия кори в очень тяжелой форме. У меня заболели Федя, Таня и Славочка. У всех у них корь была в тяжелой форме. Они были очень терпеливы и спокойны, вскоре болезнь отступила и они пошли на поправку. Но Славочка не слушался,  вскакивал с кроватки и бежал к бабушке в кухню, где она готовила обед, а там дверь открывалась в холодные сени. Его продуло, к вечеру поднялась температура, и появился кашель, хрипы, грудка его тяжело поднималась, он начинал задыхаться. Миши долго не было, я очень испугалась и когда пришел Миша, он заволновался тоже и, прослушав его, сказал, что у него, верно, начинается круп, и, не откладывая ни минуты, поехал за доктором Егоровым. Когда они приехали, Егоров сказал, что надо немедленно оперировать и вставить трубку в горлышко. Миша побежал в больницу и, хотя это было не очень близко, он быстро вернулся, везти его (Славу) в больницу было уже поздно, надо было как можно скорее оперировать. И тут в комнате открыли окна, стол подставили к шкафу, на котором прикрепили электрическую лампочку. Егоров разрезал горлышко, кровь хлынула почти черная, я не могла смотреть на Славочку, мне делалось плохо, я убежала в другую комнату, и там с ребятишками мы стали молить бога, чтобы спасти Славочку.  Трубочку вставили, но она оказалась мала, он по-прежнему задыхался, и Миша снова побежал в больницу за другой трубкой большего размера, когда  ему вставили ее, он начал лучше дышать. Во время всей этой процедуры, мама оказалась более стойкой, чем я, и помогала доктору, держа Славочку. Вспоминая сейчас все пережитое, у меня сердце замирает. А  Лилечка,  ей было 8 лет, когда Славочке было особенно плохо, во время отсутствия Миши, подбежала к доктору и предложила ему сделать укол. Всю ночь я, Миша и мама дежурили около Славы, надо было вынимать трубочку и ее прочищать от скопившейся мокроты и гноя. Болел Славочка больше месяца. Все ночи мы дежурили около его кроватки, а днем я читала ему детские книжечки, которые я купила в большом изобилии. К концу его болезни мы начали уже волноваться, он не мог говорить и без трубочки задыхался. Но как-то мы обедали в соседней комнате и вдруг слышим его голос «мама». Мы от радости бросились его целовать, и немного погодя он начал говорить все стишки, которые я ему читала. Память у него была удивительная.

Эта ужасная корь принесла не только нам тяжелые переживания, у Галины Васильевны у старшей девочки Любочки парализовало всю правую сторону. Не стала владеть ни ручка, ни ножка и сколько впоследствии ни применяли лечебные средства,  она осталась калекой на всю жизнь.

Наступила зима, я как-то заметила, что Федя на одну ногу немного хромает, потом он стал жаловаться на боль в коленке. Миша начал предполагать, что у него начинается туберкулез жидкости под коленкой и решил везти его в Москву на консультацию к профессору. Дорогой у Феденьки поднялись сильные боли, он горько плакал. В Москве Миша добился приема у тогдашнего знаменитого профессора – Бурденко. Он подтвердил диагноз Миши, и посоветовал отвезти его в Крым в санаторий. Вернувшись из Москвы , Миша выхлопотал ему путевку в Алупку в санаторий имени Боброва.  С наступлением лета Миша, я и Федя поехали в Крым, чтоб отвезти его в санаторий. На поезде доехали до Симферополя, а оттуда до Ялты. Приехали рано утром и сразу же решили искупаться в море.

Тогда Ялта была совершенно не похожа на теперешнюю, где теперь комфортабельные санатории, вместо невысоких домиков, протянувшихся вдоль берега.

Федю устроили в санатории в Алупке, прощание было грустное. Федя и я поплакали немного, но я радовалась, что ему здесь будет хорошо. Мише дали на какое-то время бесплатную путевку. Федя пролежал в санатории почти год, взяли мы его совершенно здоровым, окрепшим, на ногу он перестал хромать. Но врачи запретили велосипед, коньки, но Федя никого не слушался и злоупотреблял запрещенным. Спустя год у него опять появились боли, и врачи посоветовали опять отвезти его в Крым. На этот раз мы поехали вдвоем: я и Федя. Устроила я его в Симеиз в санаторий, но уже платный, в том санатории он тоже пробыл около года.  За ним поехали Миша с Лилей. Чувствовал он себя хорошо, но в этих санаториях, вдалеке от родных, он очень скучал; режим там был строгий, питание было очень хорошее, приходили к ним преподаватели и ребята проходили школьную программу.  После Симеиза мы его отвезли через промежуток времени в Евпаторию, поехали мы с ним вдвоем. Санаторий в Евпатории расположен на берегу моря, в нескольких метрах; их кроватки,  в которых они лежали день и ночь, не вставая, были так близко от берега, что при шторме брызги моря попадали в их палатки. В Евпатории он также пролежал около года. По возвращении из санатория он пошел в школу в 4-ый класс, но это уже было, когда мы с железной дороги переехали в город, на улицу Егора Сазонова, о чем я буду писать позднее. Но о его лечении я опишу уже все до конца. В Крым он больше  не ездил, а в одно из лет мы его устроили в Подмосковье в Солнечногорск, там ему не понравилось, и мы вскоре его взяли домой.

В одну из поездок в Москву Миша показал его профессору, кажется, если не ошибаюсь, Могальскому, который посоветовал ему при исполнении 16 лет, сделать операцию. Но, к сожалению, его совет не пришлось использовать, грянула Отечественная война 1941 года, мы эвакуировались в Среднюю Азию. Но не кончаю все про его лечение. После войны у него было осложнение, предлагали сделать операцию, но он отказывался, и только после долгих лет он согласился лечь в туберкулезную больницу около Воронежа. Операция была очень серьезная, но он перенес ее хорошо, и теперь он чувствует себя гораздо здоровее, хромает почти незаметно и ходит без палочки. Если бы его болезнь протекала в теперешнее время, то начиная с детских лет, он был бы после приезда из Крыма вполне здоров, принимая во внимание далеко шагнувшую медицину. Вот и все о его болезни.

Теперь вспомню годы, которые мы прожили на вокзале и кто к нам за то время приезжал. Первый наш гость был отец Миши – священник, отец Всеволод, тогда было гонение на священнослужителей, но он рясу свою не снимал, и Миша никогда не скрывал, что отец у него священник, и во всех анкетах откровенно об этом писал. Отец Всеволод был человек очень строгий, ему не понравилось у нас тем, что я ребят держала слишком свободно. Как-то Лиля без спроса из буфета взяла булочку, и на этой почве у меня с ним произошел конфликт.

В конце лета приехал к нам брат Миши – Лёня, он закончил в Костроме высшее техническое училище и получил назначение в Миньяр, небольшой городок на Урале.

Он очень любил своих племянников, целые дни возился с ними.

Незадолго до приезда отца, он женился на акушерке, они приезжали к нам, мы познакомились с ней; когда приехал отец Всеволод к нам, и, узнав о женитьбе Лёни, он поехал к ним, вернулся он от них рассерженный и очень недовольный выбором Лёни. Отцу Всеволоду не нравилось, что она слишком свободно держала себя, курила и т.д.

Следующие гости наши были – тетя Настя и дядя Вася из Москвы. Дядя был инженер и получил командировку в Уфу, где они и пробыли некоторое время.

Жизнь наша на вокзале, кажется, подходит к концу. Опишу еще только наши поездки в Москву, в Астрахань.

В то далекое время всем служащим на железной дороге полагались шесть бесплатных билетов, четыре по железной дороге и два по водному транспорту.  Миша часто получал командировки в Москву в Главное железнодорожное управление дорог.  Имея бесплатные билеты, я почти каждый раз сопровождала его, как-то один раз брала Лилю и Таню.  В Москве мы останавливались у тети Насти на Петровке. Я бегала по магазинам, покупая ребяткам обувь и что-либо из одежды. И как-то я решила посетить Сухаревку, где можно было купить «что твоей душе угодно».  Мое посещение было неудачное,  приблизительно в полдень, началась облава,. Милиция оцепила рынок, толпа в беспорядке, давя друг друга, хлынула к выходу, а некоторые карабкались на стены, я очень испугалась, прижалась к стене, а какой-то сердобольный мужчина огородил меня своими руками, таким образом,мое путешествие туда закончилось благополучно.

Не помню, в котором году Миша получил 2 путевки в Крым, я должна была поехать с ним, но перед отъездом  у нас произошла ссора, и я отказалась от этой поездки. Прошло много лет, я вспоминаю, и мне делается больно и досадно за себя, почему я не поехала с ним? Он взял Юру и вдвоем они отправились в Крым. Когда они вернулись, Миша ничуть не поправился, а даже похудел, он много купался, а по ночам при лунном свете катался на лодке и, конечно же, не один! А Юру оставлял одного в комнате, приперев дверь. Привез много фотокарточек, где сняты в разных позах женщины, я разозлилась страшно и все карточки порвала. Миша, милый, вернуть бы те дни, с какой радостью я бы поехала с тобой не только в Крым, а хоть на край света! Прости меня!

А я после его отъезда поехала с Юлией Александровной – дочерью нашей бывшей квартирной хозяйки, и с моей дочкой Лилечкой на кумыс на станцию «Чишмы»  недалеко от Уфы.

Лиля Попова

Там мы прожили около двух недель, я поправилась на целых два кило, а доченька моя, кажется на один фунтик. Мы пили кумыс, утром Юлия Александровна готовила очень вкусный завтрак. Продукты привозил из Уфы ее муж, а обедали в столовой, где были хорошие мясные обеды, вечером же Юлия готовила из сметаны замечательные кремы. Мы много гуляли, купались. Так что мой отдых был  не хуже Крымского!

Хочу еще вспомнить поездку Миши в Среднюю Азию, туда мы собрались также ехать вместе, но перед отъездом он меня очень сильно оскорбил, и я отказалась от этой поездки. Я не жалела об этом. Стояла сильная жара, поезд тогда шел больше недели до Бухары, в вагоне, вероятно, было до невозможности душно. Приблизительно через три недели я получила от Миши телеграмму, чтоб я его встречала. Он чувствовал свою вину  передо мной, и увидев  меня на вокзале, очень обрадовался и на руках донес меня по лестнице до дому.

Осталось еще описать нашу поездку в Астрахань, и воспоминания о жизни на станции Уфа будет закончено.

Как я уже упоминала, железнодорожным служащим по водному транспорту и их семьям билеты давались бесплатно. Мы решили  – я, Миша и двое старших с нами – Юра и Лиля прокатиться на пароходе по рекам Белой и Волге до Астрахани. Поездка эта в один конец продолжалась больше недели, обратный путь – также около недели, и в Астрахани мы прожили почти неделю. Вообще наше путешествие длилось почти месяц. Вспоминая сейчас пережитое в то время путешествие по рекам, скажу, что это были  одни из лучших дней  моей жизни!  Я была молодая жизнерадостная, со мной был мой муж, который ко мне относился внимательно, рассказывая про города, которые мы проезжали, а рядом со мной двое любимых ребятишек! Пароход был двухэтажный, большой, у нас была двухместная  каюта. Погода благоприятствовала нашему путешествию, стояла солнечная жаркая погода, а ночью было прохладно. Светила ярко луна, освещая проплывающие берега и лунный путь парохода. Я укладывала ребятишек, и мы с Мишей садились на палубу и наслаждались тишиной и чистым речным воздухом!  Мы были оба молодые, забылись в эти минуты все невзгоды, пререкания между нами, которые иногда происходили, и только чувство близости любимого человека возникало в душе! Ночью, проезжая мимо пристаней,  где останавливался пароход, мы с Мишей выходили на берег,  там сидели женщины, продавая всякую снедь, вареных кур, горячую картошку, жареную рыбу и множество всяких сортов яблок, особенно мне запомнился сорт – анис, теперь тоже есть этот сорт, но вкус совершенно другой. Этот сорт – анис, был только недалеко от г. Горького, а самое интересное и даже можно сказать поэтичное, – это освещение берега. У каждой женщины стояла свечка, которая  ей светила.

В Астрахань мы прибыли поздно вечером, подъезжая к городу, чувствовался запах рыбы и воздух очень жаркий душный. Мы сошли на берег, прошагали немного, около тротуаров прямо на земле спали жители. Мы возвратились вскоре, и капитан нам разрешил переночевать на пароходе. Утром рано, проснувшись, мы отправились, прежде всего, на базар, который нас поразил обилием всевозможной рыбы. На прилавках в небольших бочонках красовалась черная и паюсная икра. Я купила белого хлеба и черной икры, и мы с удовольствием позавтракали. Затем мы с Мишей решили поехать в степь на виноградники. Это можно было сделать свободно, кругом стояли телеги, на которых продавался виноград. Мы подошли к одной из них и договорились с хозяйкой о нашей поездке к ним на виноградники. Тогда еще была частная собственность, колхозов еще не было. С женщиной, которая согласилась нас довезти, мы вскоре отправились к ней на виноградники, путь был в километрах 7-9. Было очень жарко, степь покрывали колючки, сухая трава, деревьев вокруг было не видно. Вскоре мы приехали, хозяйка отвела нас в свою хибару, слепленную из глины, сразу около нее начинались виноградники, длинные аллеи, в которых висели грозди сочного винограда. Ночь быстро наступила, стояла какая-то жуткая тишина, только слышно было, как цикады перекликались в степи.  Небо казалось близким, и только звезды на нем ярко блестели. Я очень боялась, не спала, прислушивалась к каждому шороху, несколько раз около нашей хибарки раздавались шаги и голоса. Все-таки рискованно было ехать  в незнакомое место, не зная, что за люди нас окружают! Но все обошлось, слава Богу, благополучно.  Хозяева виноградника оказались  гостеприимными, разрешили ребяткам свободно собирать виноград. Пробыли мы у них около недели. Миша решил купить у них винограду, корзинок двадцать. Они отобрали нам лучшие сорта, мы погрузили на телегу  и поехали на пристань, купили билеты, корзины поместили на крышу, вернее на верхнюю палубу. Стояла очень жаркая погода, солнце немилосердно пекло, даже близость воды не уменьшала температуру. От такой высокой температуры наш виноград потек. Проезжая мимо берегов, нас поражало обилие арбузов, всюду лежали кучи арбузов, а по воде в изобилии плавали арбузные корки, а иногда даже целые арбузы. Мы доехали до Самары, там выгрузили наши корзинки и на извозчике довезли до вокзала. Стоило больших трудов все корзины погрузить в  вагон. Наконец путешествие наше закончилось, привезли половину испорченного винограда, но Миша не унывал, все перевел на вино!

Наша затея с виноградом кончилась плачевно, желание оправдать наше путешествие по Волге не оправдалось. Но, несмотря на эту неудачу, память об этой прогулке по Волге осталась радостной на всю мою жизнь.

Вот, кажется,  и кончились мои воспоминания о жизни на станции Уфа.

Вскоре мы покинули нашу железнодорожную квартиру и переехали в город. Стояла поздняя осень. В то время в Уфу из Москвы назначили новое учреждение Башжелдорстрой, которое должно было заняться прокладкой железнодорожного пути Магнитогорск – Орск.  Набирали инженеров, рабочих, врачей и других медицинских работников. Мише тоже предложили быть у них санитарным врачом и открывать медицинские пункты по мере прокладки пути и нанимать медицинский персонал. Миша согласился, в городе предложили квартиру по улице Егора Сазонова.

Удостоверение доктору М. В. Попову от УПРАВЛЕНИЯ ПО ПОСТОРОЙКЕ жел. дороги Уфа – Оренбург» «Башжелдор. 1930 год

Справка, выдана М.В. Попову – Начальнику Медико-санитарного отдела. Управление «Башжелдорстроя» МЕДИКО-ВЕТЕРИНАРНО-САНИТАРНЫЙ ОТДЕЛ. СТРОЙ-САН-ОТДЕЛ, 1933 год

Опишу вкратце нашу новую квартиру и окружающие ее двор и сад. Около дома был небольшой сад, где росла малина, грядки с овощами, а перед окном стояли две развесистые яблони - ранетки. На одной из них росли очень вкусные небольшие яблочки, когда они поспевали, то делались янтарными, и в них просвечивались зрелые зернышки. Около самого окна нашей спальни рос большой куст сирени, и летом ее ветви тянулись прямо в комнату. Двор был небольшой, за двором начинался довольно большой сад, спускающийся под гору. В саду этом росли деревья – вишни и яблони. Весь урожай со всех деревьев делился поровну между жителями.

Наши соседи были – инженер Петров, тоже служащий в Башжелдорстрое и его жена – Дарья Дмитриевна. Во дворе во флигеле жили тоже сослуживцы Башжелдорстроя – Лилеевы, у них была дочь – Мира, немного старше нашей Лили и сын Юра, красивый и очень умный мальчик. Они учились в одной школе с моими старшими детьми – Юрой и Лилей, поэтому всегда почти ходили вместе в школу, а вечером, отдохнув, гуляли во дворе.  Лилеевы и Петровы почему-то были в плохих отношениях между собой, и ребятки мои, поэтому недолюбливали Дарью Дмитриевну. Они то стучали в окно, то звонили в дверь и убегали. Мне это очень не нравилось, но они плохо меня слушались.

Теперь опишу вкратце нашу новую квартиру, площадь ее была 83 кв. метра, большая кухня,  комната, где была у нас детская, наша спальня и очень большая средняя комната  – зало, и столовая. Во двор выходил черный ход из кухни и парадный – около нашей спальни и прихожей, выходивший на улицу. Потолок и окна – очень высокие. Этот дом принадлежал какому-то коннозаводчику, во дворе были добротные постройки. Когда мы переехали со станции, нам пришлось несколько месяцев прожить во флигеле во дворе, т.к. наша квартира была еще занята инженером, которому строили дом, и он был еще не готов. К весне мы переехали из флигеля в квартиру,  купили корову, кур, мама завела кроликов. Все это хозяйство было нелегко содержать, но нам очень помогали крестьяне, привозя сено, картофель и пр. Миша ездил на охоту, у него было много знакомых крестьян, он лечил их, давал лекарства. Корова у нас была замечательная – симменталка  (симментальская порода),  она давала очень много молока, но в то время надо было сдавать молоко, масло в известном количестве.  Я очень была рада, что у нас свое молоко для ребятишек. Молока было вполне достаточно для нашей семьи, и мы даже избыток иногда продавали соседям.  Корову было очень трудно держать, одно лето было стадо, потом его ликвидировали, пришлось самим пасти,  а в конце лета наша корова провалилась в погреб, пришлось ее продать.

Шкуры от кроликов Миша очень хорошо выделывал, и мы их продавали, и себе шили воротники.

В одну из зим в Башкирии был неурожай, и опять как в 20-х годах  начался голод. Нам пришлось многие вещи, которые сохранились от прежней жизни, когда жив был папа, как-то текинские ковры, меха сдавать в открывшийся тогда Торгсин, и получали за это продукты, масло, муку. Как-то мама принесла из Торгсина полную корзину масла.

Торгсин — Всесоюзное объединение по торговле с иностранцами на территории СССР. Торгсин родился во время острого валютного кризиса. Вначале малозначительная контора Мосторга, Торгсин продавал антиквариат иностранным туристам в Москве и Ленинграде, снабжал иностранных моряков в советских портах. В декабре 1930г. список клиентов Торгсина пополнился иностранцами, проживающими и работающими в СССР.

4 января 1931г. Торгсин получил всесоюзный статус, а 14 июня открыл двери советским гражданам, которые могли сначала покупать в Торгсине только на царские золотые монеты. А в декабре 1931г. Торгсин в Москве начал продавать товары советским гражданам в обмен на бытовое золото. Позднее разрешили принимать также серебро, платину, бриллианты и другие драгоценные камни. Всего за 4 года люди принесли в Торгсин почти 100 тонн чистого золота.

Мы не жалели оставшиеся вещи, меняли, продавали, лишь бы ребятки питались более-менее нормально. Также Миша своей охотой и поездками в деревню, где он лечил крестьян, было для нас большим подспорьем. Осенью купили двух поросенков, а к весне они выросли до 11-12 пудов.

Я уже писала, что лето в Уфе всегда было жаркое солнечное. От нашей новой квартиры река Белая была не очень близко, все-таки мы очень часто отправлялись я, мама и все ребятки с раннего утра, набрав побольше съедобного на берег Белой. Там были целый день почти до захода солнца – купались, загорали. В одно из каких-то лет мы решили поехать в деревню и там отдохнуть. Набрали все необходимое из вещей и продуктов, погрузили в телегу, и к ней привязали корову. Деревня, в которую мы собрались поехать, была в 15-20 км. С питанием не было затруднений, я брала обеды в столовой, но пожить нам на новом месте не пришлось, нас буквально съели клопы. Они лезли из всех щелей, падали с потолка, и никакие средства против такого полчища не помогали, и пришлось нам отправляться домой, не изведав дачного жилья!

Я не помню, описала я или нет, как на станции, на железнодорожной квартире нас тоже обворовали.  Везет же! Было лето, стояли очень жаркие дни, я ходила в магазин, вернувшись, открыла в спальне форточку и пошла обедать, было 2 часа дня. Все собаки, а их было штук  пять, вертелись в столовой. Пообедав, я пошла в спальню, меня немного удивило, что дверь в нее была закрыта, и передо мной открылась картина, которая привела меня в ужас! Гардеробы были настежь открыты, и вещей там оставалось ничтожное количество, все почти мои платья, а особенно одно, только что сшитое в ателье, его не оказалось. Мишин костюм и много еще других вещей. Оказывается, вор проник через открытую форточку, квартира была на первом этаже, дверь он закрыл и вероятно бежал в сторону горы. Подозрения у нас были на новую домработницу, но никаких улик против нее не было, все-таки мы ее скоро уволили. В милицию мы заявили, но все было бесполезно, вещи не нашлись. На новой квартире, по улице Егора Сазонова, тоже произошло воровство, но незначительное. Слишком мы  все были доверчивые люди, вот нас и обворовывали. В новой квартире в городе, от прохода шел небольшой коридорчик, и в нем было два чуланчика, в одном из них мы посадили клуху, окон в том чуланчике не было, а я иногда посылала ребят покормить ее. Нас всех поражали вдруг появившиеся насекомые, мы не могли понять, откуда они брались. Я без конца меняла белье, но все оставалось по-прежнему. В конце концов, мы зажгли лампу,  вошли в чулан и к своему ужасу обнаружили в углу какие-то тряпки, кишевшие насекомыми. Оказывается,  вор пробрался в чулан, снял свое тряпье, а одел Мишин охотничий костюм, который висел на стенке. Везет же нам на воровство, виновата наша доверчивость!

Теперь опишу учебу и жизнь ребят.

Юра уже был в старших классах, он очень увлекался авиамоделизмом, будучи еще совсем маленьким, а в подарок себе он просил только самолеты, а когда мы переехали в город, он поступил в авиаклуб. В авиа кружке он был на хорошем счету;  дома он вечно что-то строгал, клеил, мастерил самолеты.  Летом их кружок получил путевку в Москву на смотр авиамоделей.

Юра Попов. В кружке авиамоделизма. Крайний справа

Юрин гидросамолет получил премию за дальность полета, его наградили подарками. Учился он в школе хорошо. Лиля училась тоже очень хорошо, в одной школе с Юрой. Кроме учебы в школе они ходили к учительнице музыки, где брали уроки музыки.

Лиля Попова (справа) и Таня Никольская на маскараде. Уфа. 1937 год

Таня тоже ходила учиться музыке к Лилеевой, которая ей преподавала, но Тане не пришлось долго учиться, мы уехали из Уфы. Так как девочки мои учились музыке, пришлось покупать инструмент, случайно по не очень дорогой цене продавался рояль, и мы его купили.

В те годы, которые мы прожили в Уфе, все время свирепствовала малярия,  которой мы все болели. Вскоре по приезде в Уфу первый заболел Миша, сильных приступов у него не было, но по вечерам его знобило, и он в это время всегда бывал очень раздражителен. Я также перенесла приступы  малярии, и она дала мне осложнение на печень и желчный пузырь. В одну из командировок в Москву Миша взял меня с собой и устроил меня в клинику им. Бурденко, где я пролежала две недели и выписалась с диагнозом «холецистит», с которым я мучилась много лет.

Все мои ребята также перенесли малярию, а особенно сильно болела Лиля, у нее долго держалась температура 37,2, мы даже боялись за ее легкие.

В один из летних месяцев к нам приехали Леня с Тасей  и со своим сыном  Колей. Они решили окончательно покинуть Кемерово, где они работали, и переехать жить в Уфу.

Лёня Попов (младший брат М. В. Попова) и жена Лёни – Тася

В то время в Стерлитамаке и в Ишимбаеве открылись залежи нефти, туда и устроился работать, как инженер,  Лёня, а Тася – в больницу, вновь открывшуюся, – фельдшерицей. Прожили они у нас около полугода. Вскоре по их приезду окончилась постройка железной дороги Магнитогорск – Орск, и Башжелдорстрой переезжал в Воронеж, где тоже начиналась постройка дороги. Мише предлагали поехать с ними, но он отказался, хотя мне очень хотелось перебраться поближе к югу. После отъезда Башжелдора Миша поступил в бактериологический институт, где его и назначили директором института.

Командировочное удостоверение доктору М.В. Попову – Директору Уфимского Сан. Бактериологического института. 1936 год

Командировочное удостоверение доктору М.В. Попову – Директору Уфимского Сан. Бактериологического института. 1936 год

Но в нем он проработал недолго,  вышли какие-то неприятности с Наркомздравом, он об этом не сожалел. А вместо Бешжелдорстроя  в Уфу было назначено новое учреждение – Башнефть, куда Миша и поступил врачом, их учреждение помещалось в том же доме, где был Башжелдорстрой. В Башнефти Миша проработал с 1930 по 1931 год.

Начальником Башнефти был назначен коммунист Румянцев, имя я его не помню. Мише в этой новой должности приходилось часто ездить в Ишимбаево и Стерлитамак, куда он ездил на автомобиле, а иногда и на самолете.

У Румянцева была дочь и жена, которая без конца болела какой-то неизвестной болезнью, вернее, болела от скуки и безделья. Миша лечил ее чуть ли не каждый вечер, за ним приезжала машина и привозила его поздно вечером. Мне это очень не нравилось, конечно, я немного ревновала. Я не помню когда, но решили ее отвезти в Москву на консультацию к профессорам, и Миша ее должен был сопровождать, но и там, в Москве, как потом оказалось никакой болезни у нее не обнаружили. В Москве у них была квартира  на Бронной улице. Я не помню точно, по какой причине: не то расформировали Башнефть, но Румянцевы уехали в Москву. Он и она были старые коммунисты, но в сталинскую эпоху их обоих арестовали, Румянцев в тюрьме умер, а она с дочерью уехала к себе на Дон, она была казачка.

Юра и Лиля - студенты

Вернусь к своим ребяткам, Юра окончил 10-летку и должен был поехать в Москву поступать в институт. Окончил он школу вполне прилично, и решил поступать в авиационный институт. Проводили мы его, я чувствовала беспокойство за него. Ждали с нетерпением телеграммы, вскоре мы ее получили неутешительную – конкурс в авиационный институт был очень большой, и Юра не прошел и подал заявление в архивный институт. Мы все были просто ошеломлены от такого сообщения, и я уговорила Мишу поехать в Москву, Миша, не откладывая, поехал.  Вскоре мы получили  телеграмму от них, что Юра поехал в Рыбинск и там поступил в авиационный институт. Вскоре вернулся Миша. Я более-менее успокоилась за Юру.

Юрий Михайлович Попов. Студент Рыбинского авиационного института

Лиля зиму училась в 10-м классе, а весной очень хорошо окончила его и тоже стала думать о поездке в Москву, чтобы поступить в медицинский институт.  Надо было Лиле что-нибудь сшить их одежды, я пригласила одну эвакуированную портниху на дом и она пошила Лиле необходимое, все очень скромное. Поехали они с Мишей в Москву, остановились у тети Насти. В дороге Миша заболел расстройством желудка, так что Лиле по приезде пришлось его лечить. Экзамены она держала в начале августа, ей не было еще 16 лет. Конкурс был довольно большой – 6 человек на одно место. Лилечка все экзамены выдержала на 5,  и она прошла, поступила в 1-ый медицинский институт. Общежитие ей дали, только не в самой Москве, так что в институт надо было ездить на электричке.

Лиля Попова. Москва. 1938 год

В это время произошли события, которые заставили нас подумать о переезде из Уфы. У Лёни вышли какие-то неприятности на работе, арестовали главного начальника Башнефти, а затем арестовали и Лёню, хотя как потом выяснилось, он был ни в чем не виноват, но Тася испугалась и вместе с сыном Колей уехала в Ленинград. Вернулась она оттуда, когда мы уже уехали из Уфы. Она хлопотала об освобождении Лени и приблизительно через год, его освободили,  и они из Стерлитамака переехали жить в Уфу.

Написать отзыв

Создание сайта: Bi-group